Измена. Любовь, которой не было

Глава 11

В груди — пустота, смешанная с яростью, виной и таким острым, почти физическим желанием броситься за Лешей, объяснить, прижаться к его плечу, как вчера у печи. Но ноги не двигаются. Дима делает шаг ко мне, протягивает руку. — Оль, ну что ты… Давай внутри поговорим, без камер, если хочешь…

Я отшатываюсь, как от огня. Руки сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.

Его голос всё ещё висит в воздухе густым, и в этот момент объектив камеры ловит меня в прицел, точно приговор, от которого уже не увернуться.

Свет софитов бьёт в лицо холодным, белым ножом, оставляя после себя слепые пятна перед глазами. Я щурюсь, но не отвожу взгляда. Дима стоит посреди моего маленького двора. Гримёрша замерла с кисточкой в руке, оператор прижимает камеру к плечу плотнее, красная лампочка мигает чаще.

— Ты хочешь трогательный выпуск? — голос срывается, но я заставляю его звучать ровно, хотя внутри всё дрожит мелкой, злой дрожью. — Снимай. Снимай всё. Пусть люди увидят, какой ты на самом деле.

Дима делает шаг вперёд, улыбка всё ещё приклеена к его лицу, но в глазах уже мелькает тревога — та самая, которую он всегда прячет за телесуфлёром.

— Оль, солнышко, давай без истерик…

— Нет, — обрываю его. — Что ты. Никаких истерик. Я уехала не из капризов. Я уехала подальше от тебя и твоих поступков. От твоих рук в волосах той девчонки в гримёрке. От твоего «ты умная, поймёшь».

Слёзы текут по щекам горячими дорожками, но я не вытираю их. Пусть камера ловит каждую. Пусть видит, как дрожат мои пальцы, когда я поднимаю руку и медленно стягиваю с безымянного пальца обручальное кольцо.

Золото холодит кожу, оставляя после себя бледную полоску. След тех лет, которые я считала счастьем.

Я делаю шаг к нему, близко, так близко, что чувствую тепло его тела.

— Не появляйся больше в моей жизни, — произношу тихо, вкладывая кольцо ему в нагрудный карман рубашки, пальцы касаются ткани. — Ты так стремился к свободе. Вот она. Забирай.

Дима больно хватает меня за запястье, глаза его расширяются.

— Оль, подожди, ты не можешь вот так…

— Могу, — выдыхаю, вырывая руку. Кожа в том месте, где он держал, горит. — И больше никогда не приезжай. Ни с камерами, ни без. Это моя жизнь. Без тебя.

Я разворачиваюсь на каблуках. Трава под ногами влажная, холодная, промокает носки мгновенно. Лепестки вишни, сбитые ветром, липнут к подошвам.

Иду к крыльцу, спина прямая, хотя внутри всё дрожит так, что зубы вот-вот начнут стучать. Дверь за мной закрывается с мягким щелчком, и этот звук отрезает меня от всего: от света софитов, от его голоса. От прошлого.

Прислоняюсь спиной к косяку, ноги подкашиваются. Сползаю по стене на пол, обхватываю колени руками.

Слёзы приходят сразу — не тихие, а тяжёлые, рвущие грудь всхлипами. Я плачу так, что горло жжёт, а в ушах стоит гул. Почему его реакция так зацепила меня? Почему, когда Лёша посмотрел на меня тем взглядом — шок, боль, недоверие в разноцветных глазах — у меня внутри всё перевернулось? Его молчание перед тем, как хлопнула дверь, теперь сидит под рёбрами, как заноза.

Глубоко. Живо. Больно.

Я не знаю, сколько времени сижу так. За окном сгущаются сумерки, небо становится густо-фиолетовым, потом чёрным. В комнате темнеет, только тусклый светильник у стола бросает жёлтый круг на половицы.

Лисёнок в корзине посапывает тихо, его дыхание — единственный спокойный звук в этом доме. Я встаю, ноги онемели, в коленях покалывает. Подхожу к окну. Фургоны уже уезжают — красные габаритные огни тают в темноте, как угасающие угли.

После них остаётся только тишина и слабый, но настойчивый запах его парфюма, который ветер принёс сквозь щели. Он висит в воздухе, как напоминание, от которого хочется вымыть весь дом.

Дождь начинает мягко барабанить по крыше, потом всё сильнее, громче, пока не превращается в сплошную стену. Вода льёт по стёклам, размазывая мир за окном в серые потёки.

Я не могу сидеть. Не могу лежать. В груди — пустота, смешанная с такой острой тоской, что дышать больно.

Почему сейчас больнее, чем от предательства мужа?

Накидываю куртку и выхожу под дождь.

Холодные капли мгновенно пробирают до костей. Вода стекает по волосам, по лицу, смешивается со слезами, которые я так и не смогла остановить. Грязь чавкает под кедами, тропинка к его домику превратилась в скользкую жижу. Ветви яблонь хлещут по плечам, мокрые лепестки прилипают к щекам.

Иду быстро, почти бегу, сердце колотится где-то в горле. Каждый шаг отдаётся в груди тяжёлым толчком.

Его домик появляется из темноты — тёплый жёлтый свет в одном окне, дым из трубы, который дождь прибивает к земле. Я поднимаюсь на крыльцо, ступеньки скрипят подо мной мокро и жалобно.

Дверь открывается почти сразу. Лёша стоит на пороге — огромный, в одной старой футболке, которая облепила его плечи, волосы мокрые, будто он тоже выходил под дождь. Его разноцветные глаза пристально смотрят на меня. Голубая половина почти прозрачная в свете лампы, медовая, тёмная, как мокрый янтарь. Он молчит. Просто смотрит.

Я открываю рот, и слова вырываются сами, дрожащие, мокрые, как я сама.

— Я не сказала… потому что сама ещё не верила, что это конец. Думала, что смогу просто уехать и забыть. А потом появился ты… и всё стало настоящим. А я... Прости меня, Лёша.

Он молчит ещё секунду. Дождь льёт за моей спиной, вода стекает по куртке, по ногам, собирается в лужицу у порога. Я дрожу — от холода, от страха, что он сейчас закроет дверь. Собираюсь развернуться и уйти, но…

Но он делает шаг вперёд. Его большие руки обхватывают меня — не нежно, а крепко, по-настоящему, прижимая мокрое, дрожащее тело к своей груди. Тепло его кожи проникает сквозь мокрую ткань мгновенно, обжигает. Я чувствую, как бьётся его сердце — сильно, ровно, прямо у моей щеки.

— Глупая, — бурчит он низко, голос вибрирует в груди, и я чувствую это каждой клеткой. — Глупая городская…

А потом он наклоняется и целует меня.

Я выдыхаю ему в рот, руки сами собой вцепляются в мокрую футболку на его спине. Он прижимает меня ближе, одна ладонь на пояснице, вторая — в волосах, пальцы запутываются в мокрых прядях. Дождь хлещет по нашим плечам, по лицам, но мы не замечаем.

Внутри меня всё вспыхивает — жарко, ярко, щемяще — сладко. Сердце колотится так, что отдаётся в висках.

Целую его в ответ — так же отчаянно, так же мокро, так же по-настоящему. Слёзы всё ещё текут, но теперь они солёные от счастья и облегчения. Его язык касается моего — осторожно, потом сильнее, и по телу пробегает дрожь, которая заканчивается где-то внизу живота тёплой, тянущей волной.

Я не знаю, что будет завтра. Но сейчас я здесь. С ним.

И это единственное, что имеет значение.