Измена. Любовь, которой не было

Глава 4

Всё. Приехали. Вот такой нелепый конец у моей жизни. Какая ирония. Я поборола рак, но умру от того, что сбежала от предательства мужа, чтобы хоть немного почувствовать себя живой. А в итоге меня просто разорвёт медведь.

В сумеречном лесу, среди мха и огоньков, которые всё ещё мерцают в темноте, будто насмехаются.

Сердце колотится так яростно, что каждый удар отдаётся в ушах глухим гулом, как далёкий барабан. Грудь вжимается в холодный мох, мелкие камешки и веточки впиваются в щёку, оставляя на коже острые, колющие точки.

Рычание за спиной усиливается.

Кровь пульсирует в висках горячо и быстро, дыхание прерывистое. В груди, под рёбрами, где сидела тупая боль от измены Димы, теперь разгорается страх. Он приходит волной. От макушки до самых пяток пробирает кожу колючими мурашками.

Но, удивительное дело, медведь, вместо того, чтобы рвать меня на куски, вдруг заламывает мне руки за спину. Движение точное, сильное, но не грубое. Запястья мои сводятся вместе, и я чувствую, как мои запястья, будто сковывают железные обручи. Горячее дыхание касается щеки. Влажное, с запахом леса и чего-то тёплого, почти человеческого.

Мой затуманенный адреналиновой волной мозг долго не может понять, что вместо рычания медведь начинает говорить. По-русски.

— Лежи тихо, — низкий, хриплый голос прямо над ухом, вибрирует в моей коже. — Руки не дёргай, не то сломаю. Как-то ты мелковата для браконьера, — размышляет вслух, будто я не человек, а просто находка, которую он пытается классифицировать.

Замираю. Лёгкие горят от нехватки воздуха, в горле пересохло, и язык прилипает к нёбу. Страх всё ещё здесь, но он уже смешивается с любопытством. С лёгким, почти безумным облегчением, которое заставляет уголки глаз увлажниться.

Я не умру. Пока. И эта мысль разливается по телу тёплой, дрожащей волной, заставляя пальцы на руках слегка подрагивать в его хватке.

— Я не браконьер, — выдыхаю я сдавленно. Слова царапают горло. — Я домик арендовала. Отдохнуть.

Он глухо матерится. Не злобно, а устало, как будто он уже сто раз сталкивался с такими, как я.

Давление на спину чуть слабеет, но рука всё ещё держит крепко. По позвоночнику пробегает странная дрожь. От близости, от того, что кто-то чужой, огромный, держит меня так, будто я хрупкая вещь, которую можно случайно раздавить.

— Городская, — бурчит он наконец, и в голосе слышится смесь раздражения и… удивления? — Чёрт бы вас всех побрал.

Он отпускает меня резко. Руки мои падают вдоль тела, и я чувствую, как кровь приливает к запястьям. Он вздёргивает меня на ноги, но колени мои подгибаются, как будто в них нет костей. Пытаюсь сесть прямо на землю, опираясь затекшими ладонями о мох. Он холодный, влажный, пальцы тонут в нём слегка.

Лёгкие горят, каждый вдох даётся с усилием, и в груди разливается жжение. Передо мной мужчина. Высокий, широкоплечий.

Луч фонарика неожиданно бьёт мне в лицо, слепит, и я щурюсь, поднимая руку, чтобы прикрыть глаза.

— Я егерь, — бросает коротко, будто это всё объясняет. Голос его басит, будто он много молчит и редко говорит вслух. — А ты кто такая и какого хрена шляешься по лесу ночью? Родители где?

— Вообще-то, я взрослая! — возмущаюсь. Еще бы ногой топнула, да сил нет. Откуда только храбрость появилась… — Мелковата для взрослой. Туристка?

Сижу на земле, обхватив колени руками. И вдруг всё накатывает разом. Усталость этого дня, предательство, которое всё ещё ноет под рёбрами, одиночество в домике...

Я просто начинаю реветь. Слёзы льются горячо, обжигая щёки, нос закладывает, и я всхлипываю, не в силах остановиться. Плечи трясутся, дыхание сбивается в короткие, прерывистые всхлипы, и вкус соли на губах смешивается с горечью во рту. Я плачу некрасиво, громко, как ребёнок, которого обидели по-настоящему.

Этот бугай, который так и не представился, бормочет что-то вроде «за что мне это», тихо, себе под нос, но я слышу каждое слово.

Он подхватывает меня на руки одним движением. Будто я ничего не вешу. Я визжу от неожиданности, голос срывается высоко, и тело моё напрягается: руки инстинктивно обхватывают его шею, пальцы цепляются за грубую ткань куртки. Он тёплый, твёрдый, и я чувствую под ладонями мышцы его плеч. Они напряжены, но держат меня уверенно. Запах от него — лес, дым, лёгкая соль пота — обволакивает меня, и на миг я замираю, прижимаясь щекой к его груди.

— Не ори, — рявкает он, и голос его гремит прямо у моего уха, низко, властно. — Всё зверьё мне в лесу перепугаешь.

Я замолкаю мгновенно, только всхлипы продолжают прорываться. Он несёт меня через лес.

Он такой высокий, что когда мы входим в домик, ему приходится нагибаться, чтобы не биться головой о балку потолка. Дверь скрипит, и внутри пахнет сырым деревом, остывшей печью и пылью.

Он ставит меня на ноги у стола, но я всё ещё реву, не могу остановиться. Слёзы текут по щекам, капают на свитер, и я обхватываю себя руками, чувствуя, как тело дрожит от холода и от всего этого.

Он осматривает остывшую печь, закатывает глаза и уходит, не сказав ни слова.

Возвращается он быстро, с охапкой дров. Бурчит: «Городские…». Но потом видит мои заплаканные глаза — красные, опухшие, с размытым взглядом — и что-то в его лице меняется.

Он снова уходит, молча. Вскоре возвращается и оставляет на столе тарелку со стопкой блинов и банку меда. Он ставит греться чайник на печь.

Вытирая лицо рукавом, и чувствую, как слёзы наконец-то утихают, оставляя после себя лёгкую пульсацию в висках и тяжесть в груди. Я смотрю на него и спрашиваю, уже не боясь показаться глупой. Куда уж хуже…

— А как мне здесь… умыться?

Он вздыхает, приносит ещё одно ведро ледяной воды из колодца. Хочу возмутиться, но он ставит его греться рядом с чайником.

Присаживается передо мной на корточки. Прямо у моих ног, и всё равно остаётся огромным. Его колени почти касаются моих, голова на уровне моего лица, и я вижу его глаза вблизи.

Радужка делится пополам — одна половина ярко-голубая, как чистое апрельское небо, вторая — медовая, с золотистыми крапинками, как осенние листья. Часто моргаю, не в силах отвести взгляд. Скулы резкие, брови густые, шрам на виске едва заметный.

— Ехала бы ты к себе в город, туристка, — говорит, глядя мне прямо в глаза. — Впечатлений уже на полжизни хапанула.

Он сидит передо мной, огромный и почему-то… заботливый, несмотря на всю эту ворчливость.

В груди что-то щёлкает. Боль от Димы, усталость, страх — всё это вдруг отходит на второй план. Сердце стучит ровно, глубоко. И я понимаю, что теперь точно никуда отсюда не уеду. Ни сегодня, ни завтра.

Я останусь. Потому что здесь я жива. По-настоящему.

А еще мне почему-то очень нужно доказать этому медведю, что я прекрасно со всем справлюсь.