Измена. Любовь, которой не было

Глава 5

Открываю глаза и вздрагиваю. Над головой не привычный белый потолок городской квартиры, а потемневшие деревянные балки, потемневшие от времени, и паутиной в углах. Резко сажусь, прижимая ладонь к груди, и ткань старого покрывала скользит по коже. Колючая шерсть с запахом пыли и сухих трав. Комната плывёт в утреннем свете, который пробивается сквозь тонкие занавески. Воздух прохладный, с сыростью ночной росы.

Где я? На миг накатывает паника. Она своими холодными и липкими пальцами сжимает горло.

Воспоминания о прошедших сутках накатывают бодрящей волной. Чувствую, как жжет кровавая рана в груди, но, к моему удивлению, сердцебиение выравнивается.

Я в деревне. И это мой выбор.

Желудок напоминает о себе тихим урчанием. Есть не хочется, но телу явно было недостаточно вчерашнего перекуса в виде блинов.

Делаю себе чай с медом, но все равно не то. Замечаю на запястьях три отметины синяков. В мыслях всплывает вчерашний медведь. Огромный мужик с разноцветными глазами. Злость вспыхивает мгновенно. Щёки горят, пальцы сжимают край стола до боли.

— Да он контуженый просто! — со злостью отодвигаю от себя кружку.

Надеваю куртку и выхожу на улицу. Утро свежее, небо бледно-голубое. Птицы сплетничают на ветках, начиная новый день. Лепестки вишни и яблонь кружат в воздухе, мягко ложатся под ноги. Настоящая метель кружится в воздухе.

Иду к станции пешком. Тропинка хрустит гравием, ветер треплет волосы, солнце греет плечи. Через сорок минут я уже в магазине. Колокольчик звенит. Пахнет свежим хлебом и копчёностями.

Беру всё необходимое: тёплый хлеб, молоко, яйца, крупу, масло, сыр, яблоки. Замечаю в углу резиновые сапоги, высокие, чёрные. Беру и их, потому что мои кеды не приспособлены к местному рельефу. Продавщица странно на меня косится, но ничего не говорит. Расплачиваюсь и выхожу. На на полпути домой меня окликают.

— Доброе утро, милая! — голос тёплый, с деревенской протяжностью. Бабушка в платке и старом ватнике стоит у калитки. Лицо в морщинках, глаза живые. — Новенькая в домике у леса? Я вчера видела, как ты шла.

Я останавливаюсь, ставлю сумки на землю.

— Доброе утро. Да, я вчера приехала. Арендовала домик на пару недель.

— Ох, хорошо. А то пустовал давно. Как устроилась? Не холодно ночью было? — Нормально, — я улыбаюсь. — Только вчера… Те очень гостеприимная у вас деревня в общем.

Бабушка приподнимает бровь.

— Это как?

Я рассказываю. Про зачарованный лес, про то, как меня сбили с ног, как огромный мужик заломал руки за спину, бурчал про браконьеров и потом нёс на руках до дома, оставил, накормил и… ушёл. Голос мой чуть дрожит, щёки снова теплеют от воспоминания.

Бабушка кивает, улыбается уголком рта.

— Да, Лешка наш быстрый на реакцию. Бывший спецназовец. Служил давно, далеко. Вернулся не весь, но наш. Сердце доброе, только реакция — как у зверя в лесу. Не обижайся на него, милая. Он таким стал после службы.

Я замираю. Становится стыдно за свои мысли о его контузии. Ведь он и вправду может быть… Но злость смывает все сожаления.

— Спасибо, что сказали. Я и не обижаюсь… почти. Просто неожиданно всё.

— А ты не спеши судить, — бабушка машет рукой. — Сама говоришь, он и дрова вчера принёс, и блины. Значит, уже пригляделся. Лешка наш такой: сначала действует, потом думает. Но если человек хороший — отогреется. Ты надолго? — Пока не знаю. Хочу просто… Поставить жизнь на паузу, что ли… — Ой, милая. Так не бывает, — заливисто смеется бабуля. — Но у нас тут хорошо. Воздух чистый, лес рядом. Приходи, если что понадобится. У меня и травы есть, и яйца свежие. Банька, опять же. — Обязательно. Спасибо вам большое, — Прощаюсь, поднимаю сумки и иду дальше. Слова бабушки греют внутри. Сумки тяжёлые, но шаг становится легче.

На улице такая погода, что завтракать в доме — настоящее преступление. Поэтому достаю старый стол. Ставлю под цветущей вишней.

Отмываю его водой из ведра. Щётка скребёт по доскам, брызги летят на руки, кожа покрывается мурашками. Запах мокрого дерева свежий. Застилаю скатерть в горошек, готовлю яичницу, нарезаю хлеб, раскладываю овощи.

Солнце греет плечи, лепестки вишни медленно падают на стол. Беру телефон, улыбаюсь в камеру. Хочется запомнить этот момент.

— Ты что, из этих, что ли? — вздрагиваю и чуть не роняю телефон, услышав грубый голос от калитки.

Опускаю телефон. Он и правда стоит там. Такой же огромный, каким казался вчера.

Сегодня в одной фланелевой рубашке и брюках. Солнце освещает лицо. Он глупо разглядывает стол, скатерть, лепестки вишни в кружке с чаем.

Я думаю, уже пора оскорбиться на его реплику или сразу злиться, что завтрак испортил?

— Из блогеров? — добавляет он, кривясь, будто слово ему неприятно.

— А что, если да? — спрашиваю просто наперекор, голос твёрдый, хотя внутри всё дрожит от смеси обиды и любопытства.

Он молчит секунду, потом подходит ближе.

Ставит на стол круглый сруб дерева. На него сковородку. Под крышкой все еще что-то аппетитно скворчит. Пар поднимается, запах густой, аппетитный. Молча, не глядя мне в глаза, разворачивается и уходит.

Сижу и смотрю ему вслед. На сковородку.

— Нет, ну точно чокнутый!

Но в этой мысли почему-то уже нет злости.

— Домой езжай, не выживешь здесь! — рявкает от калитки, все так же не оборачиваясь.

Ну гад, узнаешь ты у меня!