Измена. Любовь, которой не было

Глава 9

В груди вдруг вспыхивает такое острое, почти болезненное желание защитить, что пальцы сами собой тянутся к корзине раньше, чем мозг успевает отдать команду. Лисёнок дышит часто-часто, маленькая грудка под рыжей шерсткой ходит ходуном. Повязка на лапе уже слегка промокла сукровицей, и от этого пятна на белой марле у меня перехватывает горло. Опускаюсь на колени прямо на холодные половицы, не чувствуя, как дерево впивается в кожу сквозь тонкие носки. — Тише, малыш… тише, — шепчу, хотя голос дрожит и срывается на хрип.

Маленькое тельце горячее, как нагретый солнцем камень. Осторожно приподнимаю его, прижимаю к себе, и он тут же затихает, уткнувшись мокрым носом мне в ключицу. Сердце колотится так, что я чувствую каждый его удар у себя под рёбрами. В нос бьёт запах шерсти — тёплый, чуть пыльный, с ноткой лесной прели. Я никогда раньше не держала в руках живое существо, которое так отчаянно нуждается во мне. И от этой мысли по коже разбегаются мурашки.

За спиной тихо скрипит дверь. Я не оборачиваюсь. Знаю, кто вошёл. Лёша всегда входит именно так: сначала тяжёлый шаг, потом пауза, будто он даёт мне время привыкнуть к его присутствию. Сегодня в его руках — небольшая деревянная коробка с лекарствами и чистыми бинтами. Он ставит её на стол, и металл инструментов тихо звякает о дерево.

Я сама не замечаю, как делаю шаг в сторону, освобождая ему место у корзины. Сама не замечаю, как беру из его рук тёплую воду в миске и держу её ровно, чтобы ему было удобнее менять повязку. Мои пальцы касаются его запястья — случайно, но надолго. Кожа у него горячая, грубая, в мелких шрамах, и от этого прикосновения у меня по руке пробегает электрический разряд, который заканчивается где-то внизу живота тёплой, тянущей волной.

— Держи крепче, — бурчит он низко, но в голосе нет вчерашней жёсткости. Только сосредоточенность.

— Я держу… — выдыхаю едва слышно, и собственный голос кажется мне чужим, слишком мягким для этой комнаты.

Он кивает, не поднимая глаз, и его большие пальцы аккуратно разматывают бинт. Я смотрю не на лапу лисёнка, а на его лицо. На резкую линию скулы, на шрам у виска, который сегодня в утреннем свете кажется серебристым. На то, как голубая половина его глаз становится почти прозрачной, когда он щурится, а медовая — густеет, наливается золотом.

— Ты… ты давно так умеешь? — спрашиваю, пока он обрабатывает рану. — С животными. С ранами, — понимаю, что спрашиваю глупость, краснею, но Лёша хмыкает, коротко и глухо.

— На войне не спрашивают «умеешь» или нет. Просто делаешь. А потом привыкаешь.

В этот момент я впервые вижу его не как грубого егеря, а как человека, который умеет быть невероятно точным и бережным. И от этого открытия у меня перехватывает дыхание.

После перевязки лисёнок засыпает, его дыхание становится ровным и глубоким. Лёша выпрямляется, вытирает руки о тряпку и смотрит на меня — впервые за всё утро по-настоящему.

— Молодец. Не тряслась. Многие бы не выдержали.

Чувствую, как щёки еще сильнее заливает жар, и киваю, не в силах ответить.

Мы выходим в лес вместе, почти не сговариваясь. Он идёт впереди, а я — следом, и впервые за всё время наших встреч мои ноги не спотыкаются о каждую корягу.

Воздух влажный, густой, пропитанный запахом молодой хвои, мокрой земли и первых ландышей. Под ногами мягко пружинит мох, и каждый шаг отдаётся лёгким влажным чавканьем.

Он оборачивается один раз — всего на секунду. И в его глазах мелькает что-то новое. Не удивление. Не раздражение. Что-то тёплое, почти признательное.

— Не отставай, — бросает он через плечо, но в голосе уже нет привычной ворчливости. — Тут корни коварные.

— Не отстану. Я за тобой.

Мы идём долго. Лес вокруг нас живой: где-то далеко стучит дятел, точно маленький барабанщик, ветки шелестят, словно перешёптываются. Солнечные зайчики пляшут по его широкой спине, выхватывая каждую складку куртки. Я смотрю на него и вдруг понимаю: вот так он и живёт. Не в городе, не под камерами, а здесь — где каждый звук, каждый запах имеет значение. Где его тело знает лес лучше, чем я знаю собственную квартиру в Москве.

— Лёша… — зову я тихо, когда мы останавливаемся у старого пня. — А ты когда-нибудь жалеешь, что вернулся сюда? Из города? — он молчит секунду, потом пожимает плечами, не оборачиваясь.

— Жалеть — это роскошь. Я просто живу. Здесь… честно. А там — сплошная мишура… — он не договаривает, но я понимаю.

Когда мы возвращаемся, солнце уже стоит высоко, но всё ещё нежное, апрельское. Как будто между нами протянулась тонкая, тёплая нить. Я чувствую её каждым вдохом. Лёша несёт в руке пустой рюкзак, а я — маленький букетик ландышей, которые сорвала почти машинально. Их запах — сладкий, зелёный, с лёгкой горчинкой — обволакивает меня, и я улыбаюсь уголком губ, сама не замечая.

У калитки моего домика мы останавливаемся одновременно. Я уже собираюсь сказать что-то лёгкое, почти шутливое — впервые за всё время, — когда замечаю их.

У ворот моего дома три больших белых фургона с логотипами телеканала. Яркие, чужеродные в этом лесном пейзаже. Монтажёры в чёрных куртках тянут толстые кабели по траве, устанавливают софиты. Свет от них режет глаза даже днём — холодный, белый, искусственный. Один из них кричит что-то в рацию, и голос его звучит слишком громко для этой тишины.

— Что за чёрт… — бурчит Лёша рядом, и его пальцы инстинктивно касаются моей спины.

Я замираю. В груди что-то холодное, тяжёлое разворачивается, как свинцовая змея. Ландыши в моей руке вдруг кажутся слишком хрупкими.

Из среднего фургона выходит… Дима.

На ходу ассистентка поправляет ему грим. Она быстро проводит пуховкой по его скулам, поправляет волосы. Он улыбается в камеру, которая уже нацелена на него, и говорит что-то в микрофон…

— Оль? — доносится его голос через весь сад, громкий, уверенный, привычно телевизионный. — Оль, ты здесь? Я приехал поговорить. По-человечески.

Сердце делает один тяжёлый, болезненный толчок — и замирает.

Я стою и не могу пошевелиться. Только чувствую, как пальцы Лёши едва заметно касаются моей спины. Это прикосновение — единственное, что сейчас не даёт мне рассыпаться на мелкие, острые осколки прямо посреди цветущего сада.

Я стою и не могу пошевелиться. Только чувствую, как пальцы Лёши едва заметно касаются моей спины. Это прикосновение — единственное, что сейчас не даёт мне рассыпаться на мелкие, острые осколки прямо посреди цветущего сада.

Я стою и не могу пошевелиться. Только чувствую, как пальцы Лёши едва заметно касаются моей спины. Это прикосновение — единственное, что сейчас не даёт мне рассыпаться на мелкие, острые осколки прямо посреди цветущего сада.

*******

История Димы совсем скоро появится, а пока приглашаю вас в остросюжетную новинку

Измена. Ультиматум на всю жизнь

https:// /shrt/QlF2

В этой истории есть:

💔 подлое предательство, которое разрывает сердце

💔 любовь, которая меняет судьбы

💔сильная героиня

— Если не извинишься — завтра я женюсь на Амине. Она моя любовница уже полгода, — мой жених смотрит на меня холодно.

Я стою в белом платье на своей долгожданной помолвке, свекровь требует, чтобы я встала на колени и извинилась. Гордость не позволяет. Я снимаю кольцо и ухожу.

Семнадцать лет живу в другом городе, воспитываю дочь одна, строю карьеру и учусь не любить.

Но он возвращается. С дочерью, которая учится в одном классе с моей Ариной. И он готов на всё, чтобы вернуть меня. Только я уже не та девочка, которая когда-то готова была ради него на все что угодно.

ЧИТАТЬ ТУТ

https:// /shrt/ZDrh