Измена. Любовь, которой не было

Глава 6

Правду говорят, что как только захочешь хоть немного поскучать, жизнь обязательно подбросит тебе невероятный сюжетный поворот.

Казалось бы, всего пару часов назад, я сидела во дворе и задумчиво пила чай, но проходящая мимо моего забора соседка Анна Семеновна решила разнообразить мой день.

— Опять глаза на мокром месте? Ну-ка, пошли со мной.

И вот уже стою у нее на кухне, а руки мои по локоть в муке. Печь уже раскалена, гудит ровно, и от неё идёт жар, который обволакивает лицо, заставляя щёки гореть. Анна Семёновна стоит рядом и показывают мне, как правильно защипывать края пирога.

— Проще некуда, — говорит с улыбкой, а сама вытворяет с тестом что-то невероятное. У нее получаются птички и косички. У меня… Пока что только невнятная кучка. — Не дави сильно, пусть тесто дышит. А то пирог выйдет тяжёлым, как камень.

Я киваю, улыбаюсь уголком губ, но внутри всё ещё бурлит от утреннего разговора у калитки.

Местные тетушки, что заглянули на минутку «за солью», а по ощущениям, рассматривать меня. Они остались на час, уже разошлись по своим домам, но их слова всё ещё звенят в ушах, как назойливые комары.

— Егерь-то наш на городскую запал, слыхали? Таскается за ней, как влюблённый мальчишка.

Они хихикали, переглядывались, а одна, тётя Клава, даже подмигнула мне хитро:

— Ох, девка, держись, он у нас такой — молчит, а потом, как прижмёт.

Я недоумеваю. Как так? Я здесь всего несколько дней, а уже весь посёлок шепчется, будто мы с этим Лёшей — пара из какой-то старой сказки.

Сердце сжимается от досады, щёки теплеют не от печи, а от этой глупой сплетни. В груди поднимается волна раздражения — острая, как укол иглы. Я ведь приехала сюда за тишиной, за собой, а не за тем, чтобы стать героиней деревенских пересудов.

Пальцы сильнее впиваются в тесто. Анна Семёновна замечает, кладёт свою ладонь на мою.

— Ты не злись, Ольгушка, — говорит, вытирая с моей щеки слезу. — Людям здесь скучно, милая. Болтать — единственное развлечение. Не бери в голову. Они не со зла.

Киваю в ответ, но все же…

Возможно, я не на них злюсь, а на себя? Потому что я же должна страдать о муже, но почему-то мои мысли крутятся вокруг другого.

Медведь грубый, молчаливый, огромный, с этими разноцветными глазами, которые смотрят так, будто видят меня насквозь. А я… я отвечаю, потому что не могу иначе. Потому что после всего, что было в городе — предательства, пустоты, — здесь каждое слово, каждый взгляд бьёт прямо в душу, заставляя чувствовать себя живой, даже если это больно.

И в этот самый момент дверь в сени скрипит. Протяжный звук, от которого по спине пробегает дрожь. В кухню входит он.

Высокий, широкоплечий, в своей тёмной куртке, пропитанной запахом леса и дыма. В руках — охапка свежих берёзовых дров, сухих, с корой, которая слегка шелушится под его пальцами. Он ставит дрова у печи с глухим стуком, и половицы под его тяжёлыми ботинками отзываются скрипом. Анна Семёновна поворачивается, улыбается тепло.

— Лешенька, пришёл? Спасибо, милый. Забор-то починил?

— Починил, тёть Ань, — бурчит низко, голос хриплый, как всегда, но в нём нет злости, только усталость. Несмотря на всю браваду, здесь он кажется мальчишкой.

Его взгляд скользит по мне, задерживается на секунду на моих руках в муке, на фартуке, который я повязала поверх свитера. Я чувствую, как кожа на шее теплеет, как сердце пропускает удар.

Он уходит грюкнув дверью. Но на этом наши встречи не заканчиваются.

Вечером иду к роднику за водой. Анна Семеновна сказала, что вода там лучше чем в колодце.

Он, конечно же, уже был там. Набирал воду, мускулы на руках перекатывались под рукавом рубашки. Боже, куда я вообще смотрю… Но все очарование развеялось, когда он снова начал не с приветствия.

— Опять в кедах? Сапоги зачем купила, для красоты?

— Ты вообще кто такой, чтобы меня учить? Мужлан неотёсанный, только и можешь, что командовать!

Он поставил своё ведро, шагнул ближе. Так близко, что я почувствовала тепло его тела, запах леса и кожи.

— А ты, принцесса? Что можешь ты? — голос его низкий, вибрирующий, и от него по коже побежали мурашки. Не только от злости, но от этой близости, от того, как его глаза смотрят на меня.

Ярость вспыхивает моментально. Не отдавая себе отчет в том, что делаю, хватаю полное ведро, размахиваюсь и обливаю его водой. Она хлещет по его куртке, по лицу, стекает по бороде лёгкой щетиной. Он вздрагивает, глаза расширяются от неожиданности, и я вижу, как вода блестит на его ресницах, капает с носа. Тело моё дрожит от адреналина, кожа покрывается мурашками от возбуждения.

— Все могу. Доволен?

Он не кричит. Просто делает шаг вперёд. Подхватывает меня за талию одной рукой. Я визжу, пытаюсь вырваться, но он уже несёт меня к ручью. Узкому, с прозрачной водой. Вода холодная, журчит тихо.

Он окунает меня по пояс. Холод пронизывает мгновенно: штаны промокают, вода обжигает кожу ледяным прикосновением, проникает под свитер, заставляет тело сжаться, дыхание выбивает коротким «ах!». Я бью его кулаками по груди — твёрдой, как камень, — но он держит крепко. Вода плещется вокруг нас, брызги летят на лицо, в волосы. Его глаза близко. И в них не злость, а искра смеха, удивления, тепла.

— Надеюсь, понравился аттракцион, — говорит он хрипло, но голос уже не такой жёсткий. Вода стекает по его лицу, капли блестят на губах.

Он разворачивается и уходит, оставив меня по пояс в воде, а я от шока и пошевелиться не могу. Просто смотрю на то, как красноречиво он уходит, поднимает ведро, подставляет его под родник…

Он поднимает голову к небу, что-то бурчит явно какие-то ругательства и вместо того, чтобы уйти с поляны… возвращается за мной.