Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 2

Глава 11

Больше всего я боялась проспать, поэтому просыпалась раз десять, выглядывая в окно – посветлело ли небо.

Едва оконный прямоугольник из чёрного стал серым, я уже вскочила, привычно умываясь в тазу, причёсываясь волосок к волоску и туго заплетая косы, чтобы ни одна прядочка не выбилась.

Надев юбку и рубашку, я побежала будить маэстро Зино, но столкнулась с ним в коридоре.

– Ну, началось! Помогай нам святой Амвросий! – сказал хозяин остерии вместо пожеланий доброго утра, а потом перекрестил себе лоб большим пальцем, звучно поцеловал ноготь, и помчался вниз быстрее меня.

Марино дремал, сидя за столом, и я поняла, что он так и не ложился.

Ну что за мужчина!..

Пока маэстро убежал в кладовую, проверять сохранность продуктов и поднимать Ветрувию, я подошла к Марино и осторожно погладила его по щеке.

Он открыл глаза сразу же, будто и не спал.

– Почему не отдохнул? – мягко упрекнула я его.

– Всё хорошо, – он поднялся, потягиваясь, потёр лицо ладонями.

– Сейчас принесу тебе воды для умывания, а потом позавтракаем, – сказала я.

– Не надо, я сразу пойду на ту сторону, – он пригладил волосы, взял со стола шапку, надел.

– Голодный? С ума сошёл?! – заволновалась я. – Подожди, соберу тебе хлеба, сыра… – тут я замолчала, вспомнив, что Марино будет стоять возле прилавка «Манджони».

Зятя Барбьерри там покормят бесплатно.

– Я попробую у них только одну порцию, – угадал мои мысли Марино и уголки его губ лукаво дёрнулись, – чтобы сравнить и убедиться, что ваша еда лучше.

– Ерунда какая, – прошептала я, чувствуя, что ещё немного – и разревусь. – Ешь, сколько нужно. Я пришлю к тебе Фолько, он принесёт поесть.

Поправив ему воротничок, я стряхнула с рукавов накидки Марино невидимые пылинки и сказала как можно строже:

– Смотри, чтобы голову не напекло. Шляпку свою не снимай, красотка.

Он усмехнулся.

Самое время было меня поцеловать.

Но мы смотрели друг на друга, секунда шла за секундой, а поцелуя не было.

– Удачи вам, – сказал Марино, повернулся и вышел из остерии, не оглядываясь.

Дверь закрылась, а я так и смотрела ему вслед.

– Синьора! Синьора! Ну что вы стоите?! – из кладовой вылетел маэстро Зино, гружёный лимонами и грушами. – Груши ждут! Груши просто взывают к вам! Чтобы вы их поскорее начали готовить!

Появилась Ветрувия – растрёпанная, помятая и зевающая.

– Иди, досыпай, – сказала я ей, подвязывая рабочий фартук. – До рассвета ещё часа два, – а потом обратилась к маэстро: – Вы не шумите, хозяин. У вас ещё печь не растоплена. Она взывает громче, чем груши.

– Уже топится! – ответил маэстро Зино и принялся чиркать огнивом, разжигая дрова, сложенные в печь ещё с вечера.

Работа завертелась вихрем.

Маэстро месил тесто, добавив в него немного яиц, я чистила и резала на дольки груши. Пока тесто отдыхало под перевёрнутой огромной кастрюлей, хозяин подкинул в печь дров и принялся рубить начинку для пельменей. Он с такой яростью молотил мясо и овощи в корытце, что брызги летели в разные стороны.

– Потише, потише, маэстро, – осадила я его. – Нож не сломайте.

– Мне надо выпустить пар! Иначе я лопну от злости! – ответил он.

– А вот это уже никуда не годится, – я посыпала груши содой и отставила их в сторону, а сама начала тереть лимонную цедру. – Еду надо готовить спокойно, с хорошим настроением. Иначе получится невкусно.

– С хорошим настроением?! – вскипел маэстро Зино. – Да я как подумаю про этих воров!..

– А вы думайте не про них, – перебила я его. – Думайте, как мы накормим жителей Сан-Годенцо вкуснейшими блюдами, которых никто никогда ещё не пробовал.

– Верно, – маэстро немного поубавил пыл. – Ну, может, кто и пробовал, но у нас тут не многие бывали в Риме. И в Милане-то многие не бывали.

Я промолчала, что и в Риме с Миланом такие блюда вряд ли готовили, отставила в сторону чашку с цедрой и принялась раскатывать тесто. Скалки у маэстро не было, и я пользовалась толкушкой, которой он обычно отбивал мясо.

Пельмени я вырезала красивой кованой кружкой, которую маэстро держал для особых посетителей. Мы с бабушкой раньше часто лепили пельмени. Теперь я готовила их гораздо реже. Признаться, совсем почти не готовила. Но пальцы всё равно помнили как слепливать краешки, чтобы начинка при варке не вывалилась, как сложить пополам, защипнув уголочки.

Вчера маэстро тоже пытался слепить пельмени, но мы выяснили, что его толстые, крепкие пальцы не созданы для этой деликатной работы.

Что поделать, пельмени были отданы в моё ведение.

Пока я лепила их, выкладывая ровными рядами на огромную доску, маэстро замесил вторую порцию теста, отправил её под кастрюлю, и принялся в огромном чане варить молоко с сахаром и пряностями, чтобы потом добавить в него рыбный бульон, разлить по чашкам и кружкам, и отправить на лёд для застывания.

С пельменями я слишком не ювелирничала – делала их достаточно большими. Для фарша мы использовали варёное мясо, такие пельмешки сварятся быстро. Главное, чтобы тесто было готово.

Через час я промыла от соды груши и отправила их в медный таз вместе с сахаром и молоком. Пока груши закипали, я снова вернулась к пельменям. На каждую порцию будет по десять пельменей, политых соусом. Не кусок мяса, как планировал маэстро, но вкусно, горячо и сытно. И необычно.

Собственно, я и рассчитывала больше всего на необычность.

Что-то новенькое заинтересует больше, чем то, к чему привыкли.

Ближе к рассвету снова появилась Ветрувия, позёвывая в кулак и сонно жмурясь.

– Пора бы и на площадь, – сказала она, спускаясь по лестнице и с любопытством разглядывая пельмени, которые заполнили уже почти всю доску.

Несмотря на ранний час и воскресный день, на площади было полно народу. Пока мы с маэстро перетаскивали к мосту инвентарь, на нас глазели, шумно обсуждали, кто победит, и тут же бились об заклад, делая ставки.

На той стороне моста тоже была суета.

Я ревниво прищурилась – где больше народу? У нас или у «Манджони»? Кажется, пока поровну… Что ж, всё решат блюда. Где будет вкуснее, туда народ и повалит.

С той стороны тоже установили тент, как и мы, и я увидела, как из-за толстой фигуры маэстро Фу показалась другая фигура – высокая, тонкая, в чёрном.

Марино Марини.

Сердце у меня сладко ёкнуло. Безнадёжно и сладко.

Лица Марино я разглядеть не могла, но он вдруг поднял руку и помахал мне, словно подбадривая. Показывая, что всё хорошо.

Потом появился наблюдатель от «Манджони» – помощник повара перешёл через мост и остановился неподалёку от нас, не поздоровавшись, презрительно скривившись и скрестив руки на груди.

Тент был установлен, дрова принесены и сложены стык в стык, чтобы легче было брать и подкидывать в огонь, жаровни расставлены, на одном столе разложены кухонные принадлежности и продукты, на другом, выскобленном добела, я должна была лепить пельмени.

Жаровен было четыре – одна под котёл для варки пельменей, вторая для варки соуса, третья для молока, четвёртая для груш.

Под столом – пустая корзина для выручки, рядом – ящичек с мелкими монетками на сдачу.

Полотенца, кувшины с водой для мытья рук, лимонад для нас с маэстро, плоская корзина со льдом… Вроде бы ничего не забыли.

Часы на ратуше показывали половину шестого. Минут двадцать-тридцать – и рассвет. Маэстро принялся разжигать жаровни.

– Надо переодеться, – сказала я и убежала в остерию.

Снова причесала волосы, туго завязала концы кос, уложила их узлом под косынку, крепко завязала косынку.

Так. Главное – темп и качество. Качество и темп. Чтобы было вкусно, и чтобы еда подавалась без перебоев.

Состязание начнётся часов в шесть, закончится часов в девять вечера.

Это значит, на ногах придётся провести пятнадцать часов.

Без обеденного перерыва.

Без отдыха.

В туалет, наверное, успею сбегать раза три.

Пятнадцать часов – это четыре раза поставить вариться грушевую сгущёнку. Не ошиблись ли мы в подсчётах? Хватит ли этого количества?..

Надев фартук, я побежала обратно.

Жаровни уже пылали, маэстро Зино нетерпеливо поглядывал на восток, и подозрительно – на ту сторону канала. Следил, чтобы «Манджони» не начали готовить раньше срока.

– На что вы надеетесь? – подал голос Леончини, наблюдавший за нами не менее подозрительно. – Ваша дешёвая забегаловка…

– Замолчи, а то огрею половником, – сказала я, подбегая и становясь под тент рядом с маэстро Зино.

Мои слова произвели впечатление, потому что народ вокруг зашумел ещё оживлённее и придвинулся ближе. Леончини вытаращился на меня, открыв рот и позабыв закрыть.

– Рот закрой, птичку проглотишь, – сказала я ему.

– Синьора сегодня красивая, как ангел! – откуда-то выскочил Фалько, подмигнул мне и шмыгнул в толпу.

И, перекрывая мужские низкие голоса, к небу полетел звонкий мальчишечий голос, распевавший песенку:

Выйду к речке я под вечер,

Там одну красотку встречу,

Она как белая роза прелестна,

Для неё я пою эту песню!

Тиритомба! Тиритомба!

Страсть сжигает грудь мою!

Тиритомба! Тиритомба!

Для неё лишь я пою!

Песня была услышала и принята с восторгом. Тут и там начали хлопать в такт, а кто-то подхватил нехитрые слова, тем более что Фалько снова и снова повторял свою «теритомбу» на разные лады и в разных вариантах.

– Это что такое? – озадаченно спросил у меня маэстро Зино.

Он не сдержался – окинул меня оценивающим взглядом и одобрительно хмыкнул.

– Он должен был петь не эту песню! – ответила я бешеным шёпотом. – Он должен был петь, какие мы хорошие повара, и какая у нас вкусная еда! Ох уж этот нахальный мальчишка!

– Сейчас солнце взойдёт, – маэстро переключился на деловой тон и размял пальцы. – Как только покажется первый луч, я сразу наливаю воду.

– Удачи нам, – сказала я, сразу перестав обращать внимания на хохочущих мужчин, которые распевали про белую розу.

Но как можно было не слышать Фалько, который пел и пел:

– Моё сердце так радостно бьётся,

А красотка так сладко смеётся!

Она – белая роза в снегу,

Отвести взгляда я не могу.

Тиритомба! Тиритомба!

Ах, от страсти я сгораю!

Тиритомба! Тиритомба!

Для неё лишь напеваю!

Голос юного певца словно приманил солнце. Небо – розоватое, перламутровое, наливалось яркой силой, и вот-вот должно было брызнуть золотистыми лучами. Стрелки часов на ратуше показывали без четверти шесть.

– Внимание, – прошептал маэстро Зино, в волнении облизнув губы. – Внимание…

Как только первый луч озарил эту землю этим днём, маэстро бросился наливать воду в котёл и подкинул ещё полешко, чтобы огонь посильнее разгорался, а сам помчался в остерию, только фартук и края головного платка затрепетали по воздуху.

– Куда это он? – тут же принялись наперебой спрашивать зрители. – Испугался? Убежал? Синьора! Куда убежал ваш синьор?

Последний вопрос относился ко мне, но я ответила совсем другое.

– Синьоры! Маленькое объявление по сегодняшним продажам! – громко сказала я, одновременно ополаскивая руки, вытирая их насухо полотенцем и припыливая поверхность стола мукой. – Комплексный обед за десять сольдо! Подача первой порции через пятнадцать минут! Деньги, пожалуйста, бросайте в кассу! Грязную посуду складывайте в корыто! Подходите по очереди, не толпитесь! Хватит всем!

«Кассой» у нас была другая корзинка, которую я пока предусмотрительно поставила возле себя. А то накидают денег, потом разбирайся – сколько порций мы должны.

Половину моих слов не поняли, но люди отвлеклись и принялись обсуждать, что всё это значит, и выдвигали версии, чем будут кормить. Разумеется, говорили, что потом надо сходить и попробовать еду «Манджони»… Но ведь и клиенты «Манджони», наверняка, прибегут к нам, чтобы сравнить блюда.

Вернулся маэстро Зино. Он нёс на каждом плече по длинной доске, прикрытой тонкой тканью. Народ полез друг у друга по головам, пытаясь получше рассмотреть, что скрывается под тканевыми покровами. Маэстро поставил одну доску на стол рядом со мной, другую – поближе ко льду.

Вода вот-вот готова была закипеть, и маэстро налил в другой котёл молока, добавил сахара, в третий котёл высыпал подготовленные груши, и тоже залил их молоком, а в четвёртый котёл – самый маленький по размеру, бросил кусочек сливочного масла.

Я уже раскатывала тесто, и тут же посыпались предположения, с чем будет пирог. Кто-то говорил – с мясом, кто-то предполагал, что с капустой.

Но я взяла кружку и начала вырезать ею заготовки под пельмени.

– Санта Лючия! Что она делает?! – вскрикнула какая-то женщина.

Площадь зашумела новой волной обсуждений, и тут маэстро жестом фокусника сдёрнул ткань с одной из досок.

Пельмешки, разложенные ровными рядами, потрясли жителей Сан-Годенцо до глубины души. Кто-то разинул рот от удивления, кто-то расхохотался, кто-то с любопытством попытался ткнуть в пельмень пальцем, но когда маэстро пригрозил половником, смелости у некоторых сразу поубавилось. Смелости поубавилось, а вот любопытства – нет.

– Зино! Это что за булочки ты сделал? – со смехом спрашивали со всех сторон. – Они же на зуб не попадут! Проглотишь и не заметишь!

Хозяин «Чучолино» не ответил и даже не взглянул на насмешников. Вода закипела, и он быстренько и по одному (как я и учила) начал забрасывать пельмени в котёл.

– Он их варит! Варит булочки! – возбуждённо завопили зеваки. – В воде варит!

Воду маэстро сдобрил лавровыми листиками и посолил. Перемешал, и вскоре над площадью поднялся аппетитный аромат варёного мяса.

Люди принюхивались, гадая, что там за булочки такие, от которых пахнет мясом, но тут я начала лепить пельмени, и всё внимание переключилось на меня.

– Господи, у неё пальцы – как у нашего флейтиста!..

– В булочках начинка из мяса! Мясные булочки!

– И варятся в воде…

Я лепила пельмени, выкладывая их на доску с той стороны, с которой маэстро забирал уже приготовленные. Да, моя работа была кропотливой, мешкотной, но это было ничто по сравнению с тем, что творил маэстро Зино. Он одновременно варил пельмени, помешивал молочную смесь на желе, обжаривал муку в сливочном масле для соуса, да ещё и умудрялся рубить мясо и овощи для фарша на следующие пельменные порции.

Пожалуй, только сейчас я поняла, насколько он ловок, и какой замечательный повар. Ведь готовка – это не только сделать вкусно, это ещё и сделать всё правильно, не суетиться перед плитой… то есть жаровней, ничего не испортить, не допустить, чтобы пригорело или недожарилось…

– Синьора, – подлез поближе горшечник, – если я заплачу не десять, а пятнадцать сольдо, могу я рассчитывать на добавку в виде вашего поцелуя?

– От меня вы получите добавку только палкой, синьор! – огрызнулась я. – После того, как сорвали поставки…

Договорить я не успела, потому что грянул хохот. Горшечник поспешил спрятаться в толпе, а Фолько завёл новый куплетец про то, как незадачливый влюблённый подкатил к красотке, но получил от объекта своей нежной любви палкой поперёк спины.

Мне некогда было выяснять отношения с маленьким обманщиком, певшим совсем не то, за что ему было заплачено, но мужчин песенка раззадорила ещё больше.

– Синьора, а вы и правда как белая роза! Как снег на вершинах Альповых гор! Как ягодка в снегу! – летело ко мне справа и слева.

– Если так выглядят ангелы, – заявил кто-то, – то мне бы хотелось поскорее помереть!

– Не отдашь долг, я тебе помогу! – отозвались ему в тон.

– Братья! Братья! Святые небеса – не предмет для шуток!

– Бартеломо, пошёл бы ты… в церковь!

Колокола начали бить, созывая к утреней мессе, но насколько я могла судить, на встречу с Богом не отправился никто. Вот они люди – набить живот им важнее души.

Я подумала об этом мельком и сразу забыла, потому что маэстро принялся вылавливать первую порцию пельменей.

Прикрыв тканью рабочий стол, я бросилась помогать, расставляя простые деревянные миски.

Соус уже кипел и чуть-чуть пузырился, и маэстро снял котелок с жаровни. Я вооружилась большой ложкой и поливала пельмени соусом, не забывая бросить горстку рубленой зелени.

– Синьоры, заказы принимаются! – объявила я, выставляя «кассу». – Не толпимся! Не толпимся! Сладкое прилагается!

Маэстро помешал груши и снял с жаровни молоко с сахаром и ванилью, а потом сдёрнул ткань со второй доски. Белоснежное, как тот самый снег на Альпах, желе задрожало всеми своими молочными гранями.

Вокруг ахнули и обсуждения продолжились с новой силой. А я уже поливала каждую порцию желе грушевой сгущёнкой, и две тарелки отправились первому нетерпеливому покупателю, а следом уже летели новые и новые монетки, и тянулись руки.

Вторая порция, третья, четвёртая… десятая… пятнадцатая…

Вскоре я потеряла счёт порциям и только следила, чтобы не надули с деньгами, и чтобы никого не забыть.

Маэстро начал забрасывать вторую партию пельменей, когда над площадью, перекрывая даже пение Фалько, полетел крик:

– Ангелочек делает божественную еду!

После этого заказы повалились со всех сторон. Я едва успевала отсчитывать сдачу, когда бросали не мелочью.

– Пошло дело! – сказал маэстро Зино почти грозно, вылавливая очередную порцию готовых прекрасных пухлых пельмешек, доливая воды в котёл, подсаливая, бросая ещё пару листиков лаврушки и луковку.

Варить пельмени с лавровым листком и луком – это было ещё одно новшество, которое хозяин остерии «Чучолино э Дольчецца» принял с восторгом. От себя он придумал добавлять в воду для пельменей несколько зёрен чёрного перца и ложку оливкового масла.

Я не мешала его творческому полёту, принимая деньги от покупателей и одновременно косясь на доску, откуда слепленные мною пельмени исчезали с космической быстротой.

С такой же скоростью исчезало и молочное желе, и в какое-то мгновение я испугалась, что мы не успеем приготовить новые порции. А если возникнет пауза, люди сразу заскучают и побегут на ту сторону моста, чтобы проверить, как готовят наши конкуренты.

Но маэстро Зино заменил меня на кассе, и я, ополоснув руки, рванула лепить пельмени дальше.

Все мои чувства были на пределе, энергия и задор так и распирали изнутри, и порой мне казалось, что у меня не две, а шесть рук, и я такая ловкая… так всё успеваю…

– Подмени! – рявкнул маэстро, и я бросилась принимать деньги, поливать соусом и грушевой сгущёнкой новые порции, пока маэстро засновал у жаровен, гремя половником и крышками.

Наблюдатель от «Манджони», стоявший до этого на расстоянии, брезгливо морщась, сделал шаг и другой к прилавку, вытягивая шею и пытаясь получше рассмотреть пельмени.

– Три раза уже ел! А всё мне мало! – с гулким хохотом бросил деньги на прилавок огромный смуглый мужчина, от которого пахло кислой кожей и опалённым волосом. – Давайте сразу вдвойне, синьора! А то я вас на заедку…

– Но-но! – маэстро Зино погрозил ему половником.

– О чём вы, синьор? – сказала я, накладывая великану двойную порцию. – Грех такое говорить! Вы же не людоед! К тому же, я невкусная, желчи много, отравитесь ещё.

Шутка понравилась, её принялись повторять на разные лады, и клиентов прибавилось.

Мы ещё раз поменялись местами с маэстро Зино, а потом ещё раз.

Леончини стоял уже почти вплотную к нашему прилавку и чуть не облизывался.

– Десять сольдо, синьор! – крикнула я ему. – Всего десять сольдо, и божественная еда – ваша!

Он фыркнул и гордо задрал нос.

«Что ж, ходи голодным», – мысленно сказала я ему.

Хоть и под тентом, а становилось жарковато.

Солнце пригревало, жаровни раскалились, да и работы прибавлялось.

Мне уже некогда было смотреть на ту сторону моста.

Пельмени – касса – пельмени – тесто – касса – пельмени…

Круговорот пельменей и выручки в природе…

К полудню мы с маэстро начали подуставать.

– Перерыв десять минут, синьоры! – крикнула я, когда маэстро Зино мне подмигнул.

Котлы сняли с жаровен, чтобы ничего не подгорело, и мы с маэстро по очереди сбегали до остерии, и я успела даже поплескать холодной водой в лицо, а потом жаровни запылали с новой силой, и поток пельменей и молочного желе снова поплыл рекой от нас к покупателям.

Пару раз маэстро Зино бегал за льдом, чтобы засыпать формочки с желе. И хотя отсутствовал он всего ничего, мне приходилось вертеться, как юле, чтобы везде успеть.

Леончини, всё-таки, соизволил купить у нас еду, сожрал её, как голодный кот, и теперь смотрел на пельмешки с тоской.

Но молочное желе тоже нравилось.

Собственно, про него и говорили – божественная еда. Слушая болтовню вокруг, я поняла, что для большинства этих бедных людей белая сладость казалась райской едой. Это то, что едят ангелы на небесах. На небесах ведь белые облака, а жизнь сладкая. Совсем не такая, как на земле.

Мне становилось и радостно, и грустно от таких слов.

И я не позволяла себе ни на минуту промедлить.

Потому что для жителей Сан-Годенцо жизнь, действительно, была не сахар. А сегодня они получили настоящий праздник. И я старалась изо всех сил, чтобы этот праздник удался. Чтобы они запомнили его.

Фалько получил от меня подзатыльник и полную тарелку, чтобы подкрепил силы. За подзатыльник маленький синьор ничуть не обиделся, только заулыбался щербатым ртом. В один присест он уплёл и первое блюдо, и второе, и умчался распевать свои песенки дальше.

Я уже давно потеряла счёт выручке, корзина наполнилась, и мне пришлось высыпать деньги в пустой мешок из-под муки. А потом тарелки закончились, и мне пришлось быстренько мыть их в корыте, ополаскивать, выставлять стопками перед маэстро Зино.

Работы хватало, но мы справлялись.

Солнце постепенно клонилось к западу, но народу не убывало, а совсем наоборот.

Люди гуляли туда-сюда по мосту, проверяя, где вкуснее. Валялись на берегу канала, отдыхая и распевая куплетцы вслед за Фалько, потом опять подходили купить еды, а ещё прибывали новые и новые покупатели. Я узнавала кого-то из жителей Локарно, Вальтрувии, других деревень – тех, кто приезжал заказывать у меня варенье.

Они приветствовали меня, как давнюю знакомую, желали успеха, хвалили еду, и лицо у Леончини зло подёргивалось.

В какой-то момент, когда я стояла у кассы, одной рукой принимая плату, а другой выдавая блюда, покупатель протянул золотую монету. Я не любила золотые монеты, хотя их бросали достаточно много – к нам всё чаще подходили синьоры, и я втайне злорадствовала, понимая, что это клиенты «Манджони». Но на золотой надо было отсчитывать сдачу. А это означало потерю времени.

– Минутку, синьор! – крикнула я. – Сейчас получите сдачу!

– Не надо сдачи, – сказал покупатель, и я по голосу узнала Медового Кота.

– У нас всё без обмана, – отрезала я, быстро выбирая мелкие монетки из корзины. – Получите! – я передвинула горку монет и поставила две тарелки.

Мне было неприятно, что синьор делла Банья-Ковалло стоит рядом. Как-то не верилось, что он проголодался или из любопытства решил сравнить блюда «Манджони» и «Чучолино э Долчецца». К тому же, остальные покупатели сразу отошли. Сейчас ещё и в выручке потеряем.

Я уже хотела вежливо попросить миланского аудитора поесть в сторонке, а ещё лучше – отправиться в Милан, но тут он заявил, проглотив первый пельмешек:

– Очень вкусно. Вкуснее, чем у ваших конкурентов. И необычнее.

Народ вокруг ахнул, и задние ряды начали напирать на передние, чтобы пробиться поскорее к прилавку.

– Синьор, вы – душка! – заявила я аудитору совершенно искренне.

Он улыбнулся мне одними глазами и отошёл, уступая место остальным.

Постепенно солнце скрывалось за крышами домов, но мы с маэстро Зино не сбавили темпа и сновали перед жаровнями, как черти в преисподней.

– Ещё полчаса, не больше! – выдохнул маэстро, вытирая рукавом пот со лба.

– Поднажмём! – отозвалась я, если честно, уже мечтая, чтобы соревнование поскорее закончилось.

С последним лучом солнца Леончини дико заорал «всё!» и побежал разгонять покупателей. Правда, тут же получил парочку затрещин, но маэстро поднял половник, показывая, что готовка закончена.

Я оглянулась и увидела, что по ту сторону моста точно так же поднял половник синьор Фу. Марино я разглядеть не смогла и заволновалась – всё ли с ним в порядке? Хотя, вообще-то, должна была волноваться не о взрослом мужчине, а о том, чтобы соревнования проходили честно.

Монет оказалось так много, что мешка из-под муки не хватило, и маэстро сбегал в остерию, прикатив тележку.

На мост разрешили зайти только нам с маэстро Зино и наблюдателю Леончини, а с другой стороны к нам навстречу двигались синьор Фу с помощником и Марино.

Я сразу увидела, что монет у нас больше – «Манджони» несли мешок, обошлись без тележки. Но это не означало победу, потому что у них могли быть не сольди, а золотые флорины. Монет будет меньше, а сумма набежит больше.

Люди теснились по ту и другую сторону моста, с трудом сдерживая нетерпение. То и дело кто-то начинал кричать, чтобы не напирали, а то мост обрушится.

Принесли фонарь, и мы занялись пересчётом денег.

Я всё ловила взгляд Марино, и он тоже посматривал на меня украдкой. И улыбался. И даже кивнул!

Вот кто мог подумать, что простая улыбка мужчины может сделать женщину такой счастливой? А ведь сделала. И хотя Марино вполне мог улыбаться, чтобы подбодрить меня, мне хотелось думать, что он улыбается, потому что любит. Потому что… потому что если бы не любил, то не был бы рядом.

Монетки звякали, хозяева остерий бормотали под нос, подсчитывая выручку. Несмотря на то, что монет у нас было больше, маэстро Зино закончил считать первым.

– Сто пятьдесят флоринов! – заорал он, и его голос эхом пролетел над каналом. – У нас без обмана!

– А у вас? – спросила я хозяина «Манджони», который медленно отсчитывал последние сольди.

Синьор Фу не ответил и в сердцах бросил монеты в корзину, сняв платок с потной головы и уткнувшись в него лицом.

– Семьдесят флоринов! – сказал Марино громко.

Он не кричал, но его услышали точно так же, как и маэстро Зино.

– Мы победили!! – заорал хозяин «Чучолино», обнял меня и расцеловал в щёки.

Вокруг поднялся такой шум, что голуби, уже прикорнувшие на ночь, взлетели, испуганно заметавшись над крышами.

Леончини стоял хмурый, синьор Фу отлип от платка и поволок обратно на свой берег мешок с выручкой.

– Это твоим деткам на рогалики! – крикнул ему вслед маэстро Зино.

Больше никому не было дела, что мост может не выдержать такого набега – люди полезли и с того берега, и с этого.

Нас едва не раздавили, пытаясь подхватить на руки, но Марино мигом встал позади меня, не давая никому ко мне прикоснуться, и проводил до палатки, а маэстро Зино просто не смогли поднять даже всемером.

Убирая тарелки и остатки теста, маэстро Зино плясал и хохотал, а я внезапно ощутила огромную усталость.

На ногах от рассвета до заката, да ещё и на жаре, да ещё и толком не поев…

Да ещё и рядом с Марино оказалась синьорина Коза. И сразу подхватила его под руку, приложив ладонь к ладони и переплетя пальцы.

Они стояли неподалёку, я их прекрасно видела даже в сгущавшихся сумерках. И хотя лучше было не смотреть, я всё равно смотрела. Мой взгляд притягивало к ним, как магнитом.

Козима тоже поглядывала в нашу сторону. И на её милой мордашке было такое торжество, что я лишь стискивала зубы. А вот Марино стоял, опустив голову. Будто переживал проигрыш «Манджони». Но за руку Козу держал. И от этого было совсем горько.

Вокруг пели и хохотали, маэстро хвалился, не закрывая рот, а я… а мне больше всего хотелось поскорее уйти отсюда. И победа уже не радовала.

Я выскребала из котла остатки грушевой сгущёнки, когда рядом прозвучал ласковый и вежливый голосок Козимы:

– Можно мне попробовать ваши блюда, синьора Фиоре? Вы победили, но я не верю, что ваша стряпня обошла блюда нашего маэстро.

Резко вскинув голову, я уставилась на Козу.

Марино стоял вместе с ней. И не смотрел на меня. И держал её за руку.

Да что он к ней приклеился, в самом деле!

– Угостите её, синьора, – добродушно отозвался маэстро Зино. – Пусть знают, кто лучший повар в этом городе!

– Десять сольдо, – сказала я холодно.

– Кариссимо? – Козима с умилением заглянула в лицо Марино.

Он тут же достал из кошелька монету и положил на прилавок передо мной.

– Приятного аппетита, – сказала я сквозь зубы, вылавливая последние почти остывшие пельмени, поливая их соусом, а рядом выставляя молочное желе с ложечкой грушевой сгущёнки.

Козима попробовала пельмешек, одобрительно поцокала языком и предложила жениху:

– Хочешь? – второй пельмешек она взяла двумя пальцами и поднесла к губам Марино.

Хотела покормить его с рук. Как собачку.

Я уже чуть не скрипела зубами.

– Я не голоден, – отозвался он, всё так же не поднимая глаз.

– Это вкусно, – сказала Козима наивно и съела пельмень сама, а потом принялась за желе.

И всё это время Марино стоял рядом с ней. Покорно. Послушно. Какой-то… какой-то Ваня-крепостной при барыне!..

Злость распирала меня всё сильнее.

Приятного аппетита! Да лучше бы ты подавилась, коза!..

Мне сразу стало стыдно за такие мысли. Всё-таки, человек с двумя высшими образованиями, учитель, так-то… Стыдно, Полина, очень стыдно…

– Надеюсь, вам понравилось, – сказала я, пересиливая себя и даже улыбаясь.

– Очень вкусно! – похвалила Козима. – Да, теперь я понимаю, что «Манджони» проиграл. Вы – лучшие.

– А то! – захохотал маэстро Зино и заорал на всю площадь: – «Чучолино э Дольчецца» ждут вас!

Ему ответили радостными криками, и поэтому сначала никто кроме меня не услышал, как Козима вдруг закашлялась, потом закашлялась сильнее, вдруг схватилась за горло, захрипела и повалилась на Марино. Он успел её подхватить, она забилась в судорогах, и я увидела, как изо рта у моей соперницы идёт пена – пузырится и стекает по подбородку, капая на красивое шёлковое платье.

– Отравили!!. – закричали рядом диким голосом. – Синьорину Барбьерри отравили!