Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 2

Глава 13

Тюрьма оказалась точно такой, какой я видела в фильмах про средневековье. Каменное мрачное здание с маленькими окошками, через которые могла пролезть только кошка, освещается изнутри парой факелов в коридорах, камеры – просто ниши в стенах, отделённые от коридора толстыми металлическими решётками.

В одну из таких ниш меня завели двое надзирателей, закрыли за мной решётку и начали возиться с замком, который не желал закрываться.

– Надо было смазать, – проворчал один из них.

Второй обругал ключ.

Пока мы шли по коридору, я заметила, что тюрьма почти пустая. Были заняты только три камеры. Заключённые уже спали, но когда появились надзиратели, топая и лязгая пиками по камням пола, мужчины проснулись и подошли к решёткам, чтобы посмотреть, кого ведут.

При виде меня они очень оживились, и теперь наперебой спрашивали, кто я такая и за что меня сюда отправили.

– Вдова Фиоре, кондитерша, – степенно рассказал один из надзирателей. – Подозревают, что отравила мужа и всю семью в придачу.

– Неправда! – сказала я.

Мой голос эхом пронёсся по коридору, и заключённые ненадолго замолчали, а потом один из них сказал:

– Молодая!

Второй, чья камера была ближе к входу, отозвался:

– И красотка! Я видел! Она чистенькая, как гусыня! – и заорал, стукая по решётке. – Эй, команданте! Двадцать сольди за два часа душевных бесед!

Господи, какие тут ещё у них душевные беседы?

Пока надзиратели стояли возле моей камеры, и было светло от фонаря, я огляделась. Везде камень, маленькое окошко почти под потолком – не сбежишь. Кровати нет, только маленькая низкая скамейка, на которой даже не уляжешься. В одном углу брошена охапка несвежей соломы, в другом – дырка в полу. Туалет без удобств и на всеобщее обозрение. Я поёжилась, хотя тут было совсем не холодно, а даже почти жарко – каменные стены ещё не остыли после дневного зноя.

Хорошо хоть, что не воняло. То есть, не фиалками, конечно, пахло, но и нос затыкать не приходилось. Наверное, потому, что в тюрьме было не слишком много заключённых.

Пока я осматривалась, заключённые наперебой торговались с охранниками за душевные часы. Стоимость дошла уже до флорина, но надзиратель, возившийся с замком, только похохатывал.

– Слушай, Якопо! – не выдержал один из заключённых. – Ну ты сколько хочешь-то? Ты там королеву Испании, что ли засадил?

Я насторожилась, потому что разговор мне совсем не понравился.

– Королева или нет, а за неё уже дали залог, – объявил охранник.

Он справился с замком, повесил связку ключей на пояс и сказал с удовольствием:

– Пятьсот флоринов за сутки, нищеброды.

– Сколько?! – заорали заключённые наперебой.

– У вас столько нет, – объявил надзиратель, и они с напарником пошли на выход забрав фонарь.

Сразу стало темно и… и страшно.

– Так что вам остаётся только слушать, крысы тюремные, – продолжал надзиратель, похохатывая. – За это я с вас денег не возьму. Можете поспать до полуночи, а там уж… как получится.

Теперь засмеялся и второй надзиратель.

Я бросилась к решётке, вцепившись в неё.

– Якопо! Якопо! – заорал тот заключённый, что обозвал меня гусыней. – Двадцать сольди! Посади меня в камеру напротив!

– Пятьдесят сольди, Якопо! Шестьдесят! – завопили почти хором двое остальных.

– Ну сейчас! Разбежались! – осадил их надзиратель Якопо. – Там придёт важный синьор, ему не нужно, чтобы вы глазели, голытьба!

– Вы что такое говорите! – крикнула я, догадавшись о чём идёт речь. – Я – честная вдова!.. Вы не можете…

– Честные вдовы в тюрьмах не сидят, – философски ответил Якопо, и теперь его поддержали хохотом и напарник, и заключённые. – Так что успокойтесь, синьора, и ждите гостей.

– Вы не смеете!.. – снова крикнула я, но мой голос жалко утонул в грубом мужском хохоте.

Тяжело лязгнула, закрываясь, входная дверь, и я в бессилье потрясла решётку. Разумеется, она даже не пошевелилась. Железные прутья были такой толщины, что я не могла обхватить их рукой. И они были накрепко вмурованы в пол.

– Вдова! – глумливо позвал меня один из заключённых. – Ты хоть там визжи погромче! Я буду представлять, что ты визжишь подо мной!

– Кто там такой, что сутки с ней готов беседовать? – заговорил другой преступник. – Интересно, сил-то ему на сутки хватит?

Я отпрянула вглубь камеры, споткнувшись о скамейку и едва не упав. Очень хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать, как заключённые обсуждают, что со мной будет делать этот знатный синьор, и что сделали бы со мной они.

Вот она – средневековая тюрьма… И никаких камер видеонаблюдения, никаких правил содержания, никакой защиты…

Когда меня уводили из зала суда, Марино сказал: ничего не бойся.

Не бойся? Это шутка такая была?..

А ведь он знал, что тут происходит… И аудитор, наверняка, знал…

Неужели, меня купил аудитор?!.

Я заметалась по камере, задыхаясь от страха и подступивших к горлу слёз.

Зачем я приехала в этот город?! Сидела бы себе на вилле, под охраной волшебного сада… волшебного дома… И никакой аудитор бы туда ко мне не сунулся!

Но сейчас я ничего не могла сделать и ничего не могла исправить.

И даже обвинения в отравлении Козимы и подозрения на многочисленные убийства сейчас меня совсем не волновали. То, что Апо была той ещё штучкой, я уже поняла. Но за её преступления я должна была отвечать когда-нибудь потом, после суда, а опасность угрожала мне здесь и сейчас.

Так, для начала надо успокоиться.

Я остановилась и задышала глубоко и ровно, стараясь не обращать внимания на оскорбительные крики мужчин.

Посмотрим, кто придёт. Может, удастся договориться. Если этот синьор заплатил пятьсот флоринов за сутки, я могу предложить надзирателю тысячу… Да, Апо, ты можешь себе это позволить. Ветрувия может снять деньги в банке. Или Марино.

Поймав себя на мысли, что я уже обращаюсь к себе чужим именем, я на всякий случай осмотрела скамейку, подняла её и помахала из стороны в сторону.

Так себе оружие, но сойдёт, если придётся защищаться по-настоящему.

Но моя сила – не в кулаках. Надо договориться, убедить… Ну не может быть такого, чтобы люди оказались настолько подонками!.. Я продавала им еду… Они называли меня ангелочком… Пели песню Фалько… Смеялись моим шуткам… А теперь…

Плакать я всё-таки не стала, хотя и очень хотелось.

Не время плакать.

Но то, что я попала по полной – было очевидно. А ведь Марино предупреждал…

Марино. Сделает ли он что-то? Сможет ли? Захочет ли? Да, он защищал меня на суде. Но не стал отбивать у стражников, когда меня потащили в тюрьму. А ведь мог бы… И маэстро Зино бы помог… Наверное… Хотя… Кто осмелится пойти против доверенного лица герцога Миланского?

А Медовый Кот прекрасно подготовился. И сговорился с Барбьерри. Может, он и научил Козиму, как изобразить отравление и подставить меня.

В то, что Козима, действительно, отравилась, я не верила ни секунды.

Время тянулось медленно, часов не было, и я не знала, когда наступит полночь. Поэтому вздрагивала от любого шума.

Но вот входная дверь снова лязгнула, и притихнувшие было заключённые оживились и снова заорали наперебой:

– Ну, наконец-то, Якопо! Мы уже заждались!..

И тут они дружно замолчали. Просто заткнулись все разом.

Но шаги по коридору раздавались, и они были всё ближе, ближе…

Затаив дыхание, я встала поближе к лавочке. Сейчас они появятся, эти негодяи. Я сразу предложу тысячу. Предложу и две. Да и пять предложу! Может, за пять мне ещё и побег устроят?

– Прошу, синьор, – чинно произнёс надзиратель, открывая мою камеру.

– Благодарю, Якопо, – раздалось в ответ, и в полосу света вошёл Марино Марини.

Меня разом оставили все силы. Только что я была готова торговаться, обороняться или хоть что-то там делать, а сейчас просто стояла, уронив руки, и смотрела. Смотрела, как Марино заходит в мою камеру, а следом за ним идёт секретарь Пеппино и тащит свёрнутую перину, одеяло и корзинку, накрытую чистой тканью. Из-под ткани высовывалось горлышко бутылки, запечатанной воском, и ещё пахло свежим хлебом.

Лицо у Пеппино было недовольным, но он молча поставил корзину, положил перину и одеяло, и вышел. А Марино остался.

– Всего доброго, синьор, – пробормотал надзиратель, запирая замок на решётке.

Он не поднимал головы и старательно прятал глаза.

– Тебе должно быть стыдно, Якопо, – сказал Марино строго, как учитель, отчитывающий провинившегося ученика, потом повысил голос и добавил: – И вам всем тоже должно быть стыдно. Особенно тебе, Ленардо!

В тюрьме стало тихо-тихо, только гремели ключи на связке у тюремщика, и Пеппино сопел.

– Это Марино Марини? – спросил дрогнувшим голосом заключённый с того конца коридора, которому не было видно, кто заходит в тюрьму.

– Это он, – подтвердил мой адвокат и кивнул мне, подбадривая. – Всем доброй ночи, синьоры. Я очень надеюсь на ваше благородство и благоразумие.

Ему тоже пожелали доброй ночи – виновато бормоча. Надзиратель и Пеппино ушли, а я так и стояла посреди камеры, глядя, как Марино расстилает прямо на полу перину, раскладывает одеяло и достаёт из корзины бутылку вина, фляжку с водой, хлеб и сыр, и ещё – мешочек со свечами.

Одну свечу он сразу зажёг и, накапав воском, поставил прямо на пол, подальше от соломы.

– Ну вот, – сказал адвокат мне, – теперь поешь и ложись спать. Завтра судебное заседание. Наверное, придётся провести весь день в суде.

– Ты как здесь оказался? – наконец-то смогла я заговорить. – Ты что здесь делаешь?!

– Буду тебя охранять, – сказал Марино просто. – Ешь. Маэстро Зино положил ещё и коврижку с изюмом. Сказал, что красивой женщине без сладостей нельзя.

Коврижка оказалась последней каплей.

Я засмеялась и заплакала одновременно.

Марино подошёл и обнял меня, прижав головой к своей груди.

Так мы и стояли, пока я не успокоилась и не перестала всхлипывать.

Потом мы сели на перину, и я первым делом напилась воды, потому что в горле совсем пересохло. В корзине были ещё кружка, оловянная миска и ложка – всё завёрнутое в чистую тряпицу.

– Маэстро Зино обо всём позаботился, – сказала я, уплетая хлеб с сыром и невесело усмехаясь. – Предполагает, что я здесь надолго. Своя посуда понадобится.

– Посмотрим, что будет завтра, – спокойно ответил Марино.

Я помолчала, а потом задала вопрос, который очень меня мучил, и которого я ужасно стеснялась. Потому что наш разговор, наверняка, слышали остальные заключённые. Даже если будешь говорить тихо, всё равно эхо разносит каждое слово. Если только шептать…

– Значит, ты купил меня на сутки? – спросила я шёпотом.

– Не я. Синьор Занха.

– Занха?!.

– Не кричи, – Марино негромко засмеялся. – Всех перебудишь. Я попросил его заплатить за сутки душевных бесед с тобой. Боялся, что если заплачу сам, то аудитор ещё что-нибудь устроит.

– Занха заплатил, а пришёл ты?

Он пожал плечами и улыбнулся.

– Что это за душевные беседы? Что это за произвол, вообще – продавать бедных женщин? Это такой закон? – начала я горячиться.

– Нет, это не закон, – объяснил Марино. – Но во многих тюрьмах надзиратели продают женщин заключённым, горожанам. Тем, кто готов заплатить за ночь с женщиной.

– Какая мерзость!

– Поэтому в Сан-Годенцо стараются не отправлять женщин в тюрьму. Домашний арест, монастырь… Сегодняшний случай – такого в нашем городе ни разу не было.

– Аудитор постарался, – сказала я мрачно, доставая коврижку и впиваясь в неё зубами.

После кулинарного соревнования и после всех волнений я была голодная, как волк. Но маэстро положил еды вдосталь. Хватит и сегодня поесть, и позавтракать нам с Марино.

– Да, синьор Банья-Ковалло постарался, – подтвердил он. – Посмотрим, что врач скажет о яде, которым отравили Козиму.

– Как, кстати, она? – спросила я, после секундной заминки.

– Ей лучше. Не умрёт.

– Была уверена, что не умрёт! – фыркнула я. – Я не о том. Как она отнеслась к тому, что ты проведёшь ночь здесь? Со мной?

– Тебе надо думать не об этом, – ответил он. – Если поела – отдыхай. Завтра предстоит трудный день.

– Не представляю, что смогу уснуть, – вздохнула я, убирая в корзину остатки еды и закрывая их тканью. – Неужели, Занха заплатил пятьсот флоринов?!

– Ну, не совсем, – улыбнулся Марино.

– Ты заплатил, – догадалась я. – Спасибо.

Я сказала это искренне, от всей души. Марино посмотрел на меня, потянулся рукой, словно хотел погладить по голове, но в последний момент передумал, руку убрал и сел ко мне спиной. Я тоже села к нему спиной, привалившись к нему. Так мы и сидели какое-то время, глядя в противоположные стены, соприкасаясь затылками.

Было тихо, немного душно, потрескивала свеча, колыхаясь от сквозняка оранжевым язычком пламени.

– Скажи, что всё будет хорошо? – попросила я.

– Всё будет хорошо, – тут же отозвался Марино.

Утешил. Но это было не то. Помолчав, я снова спросила:

– Скажи, что ты в это веришь?

– Я в это верю.

Но я всё равно была не довольна.

– Скажи… – договорить я не успела, потому что снова тяжело лязгнула входная дверь.

Послышался голос надзирателя Якопо:

– Сюда, пожалуйста… Осторожнее, синьор…

Марино тут же вскочил, отчего я чуть не упала спиной на перину, потеряв опору. Он быстро пересел на скамеечку, подальше от меня, но скамеечка оказалась хлипкой и рухнула под ним.

Я не удержалась и захихикала, но он тут же предостерегающе прижал палец к губам, приказывая мне молчать, а сам встал к стене, скрестив руки на груди. Я тоже поднялась. Мало ли кого там тащит этот мерзавец Якопо.

Светлое пятно от фонаря приближалось, и вот уже перед решёткой стоит надзиратель, а за ним показался синьор Барбьерри.

– Вы-то здесь зачем?! – воскликнула я, и тюремное эхо подхватило мой голос.

Барбьерри мазнул по мне взглядом и посмотрел на Марино исподлобья.

Адвокат ничего не спросил, ничего не сказал, и повисла тягостная пауза.

– Зачем вы здесь, синьор Марини? – спросил, наконец, Барбьерри, не ответив мне. – Вы – мой зять! Мало того, что защищали её в суде, так ещё и сюда притащились?!

– Ещё не зять, – напомнил Марино.

– Может, и не собираетесь им становиться? – огрызнулся Барбьерри.

– Все договорённости в силе, если вы сами не захотите от них отказаться, – сказал Марино спокойно. – Вы пришли за этим? За подтверждением обязательств? В который раз вам отвечаю: в назначенное время я женюсь на вашей дочери. А сейчас не мешайте мне выполнять свои рабочие обязанности.

– Рабочие обязанности? Это так называется? – Барбьерри не сдержался и со злобой посмотрел на меня. – Лучше бы вы бросили это гиблое дело, Марини, прежде чем окончательно испортите себе репутацию, – сказал он. – Её всё равно признают виновной. И всё равно сожгут. Все доказательства против неё!

Я невольно всхлипнула, и предательское эхо подхватило мой всхлип, сделав его особенно жалким.

– Нет никаких прямых доказательств, – возразил Марино спокойно. – Идите домой. Пока я здесь, вам надо позаботиться о вашей дочери.

– Это ты должен о ней заботиться! – почти выкрикнул Барбьерри.

– После свадьбы так и будет, – Марино был по-прежнему невозмутим. – А пока синьорина Козима находится под вашей опекой и защитой. Идите домой, синьор.

– Чтобы ты знал! – Барбьерри чуть ли не кинулся на решётку. – Нашли яд! Обыскали дом этой ведьмы и нашли яд! Тот самый, которым отравили Козиму!

– Неправда… – дрожащим голосом сказала я.

– Всё так и есть! – бросил он мне в лицо. – И твои родственники дали показания против тебя. Все!

Все? Неужели, и Ветрувия?.. Впрочем, если так поступили со мной, представляю, что могли сделать с ними… Если не сделали, то, наверняка, угрожали…

– Что за яд? – спросил Марино и спросил, вроде бы, небрежно, но я сразу заметила, как дрогнули его ресницы.

– Египетский персик, – ответил Барбьерри хмуро.

– Какой персик? – воскликнула я. – О таком яде я и не слышала!

Барбьерри хмыкнул, показывая, как он мне верит.

– Египетский персик трудно изготовить, не всякий сможет, – сказал Марино.

– Она – дочка аптекаря! Она и не то изготовит! К тому же, у неё дома нашли алхимические приборы! Всё ясно, как день!

– Это не алхимические приборы! Это обыкновенные весы! – возмутилась я, но Барбьерри на меня даже не посмотрел.

– И у неё в саду растут персики, – продолжал он уже спокойнее. – Так что дело решённое.

Марино молчал, задумавшись.

– Предлагаю выход, – сказал синьор Барбьерри, и было видно, что это предложение даётся ему с огромным трудом. – Якопо не будет против. Мы устроим побег, лошади уже ждут. Со своей стороны я готов дать этой… синьоре Фиоре двадцать тысяч флоринов. Пусть уезжает сейчас же и никогда не возвращается.

У меня замерло сердце. Замерло, а потом рухнуло, как с огромной высоты. Хотя росту во мне – всего сто шестьдесят пять сантиметров.

– А у вас уже и лошади наготове? – спросил Марино насмешливо, и я с надеждой встрепенулась. – Благодарю за участие и помощь, синьор Барбьерри, – продолжал он, – но моей клиентке это не подходит. Ещё раз повторяю вам: доброй ночи.

Даже при фонарном свете было видно, как покраснел папаша Козы. Кто там у козы папаша?.. Он надулся, как хомяк, и сделал последнюю попытку:

– Проиграете это дело, Марини, и вам этот проигрыш никогда не забудут. На адвокатскую практику придётся положить могильный камень. Как вы будете содержать семью?

– Наймусь в «Чучолино э Дольчецца», тарелки мыть, – ответил адвокат.

Барбьерри дёрнулся, потоптался на месте, стрельнул глазами из стороны в сторону, а потом буркнул:

– Как знаете.

Он пошёл к выходу, и светлое пятно от фонаря потянулось за ним. Становилось темнее и темнее, вот уже нас освещает только пламя свечи, потом лязгнула тяжёлая дверь, и в тюрьме снова стало тихо.

– Что творится-то… – произнёс негромко кто-то из заключённых, но сразу же замолчал.

Мы с Марино снова уселись рядышком, на этот раз – плечом к плечу.

Прошло несколько минут, и я первая взяла его за руку. Он в ответ сжал мою ладонь.

– Может, надо было согласиться? – спросила я робко. – Если всё так плохо…

– Всё не плохо, – ответил он. – Всё складывается очень хорошо.

– Но они нашли яд… этот, персик… египетский… Честно, Марино! Это не я! Я не знаю ничего про яды!

– Даже если что-то там нашли, это не подтверждает твою вину, – успокоил он меня. – Могли подкинуть. Тебя не было дома последнюю неделю. И вряд ли ты носишь в рукаве флакон с ядом на всякий случай.

– Ты думаешь?.. – спросила я с надеждой.

– Уверен. Ещё одно косвенное доказательство, которое не имеет никакой силы. Домыслы – ничего больше. Если бы всё было хорошо, разве Барбьерри прибежал бы рассказывать о том, что найдены неопровержимые доказательства? И уж тем более не стал бы устраивать тебе побег. Это всё указывает только на то, что дело против тебя точно развалится. Вот он и решил избавиться от тебя прежде, чем тебя оправдают.

– Успокоил, – сказала я с нервным смешком. Помолчала и снова спросила: – Спасибо, что помогаешь. Не знаю, что бы я без тебя делала.

– Не благодари, – ответил он, продолжая держать меня за руку. – Ты изменила этот город. С твоим появлением жизнь здесь закипела. Теперь Сан-Годенцо – не маленький провинциальный городок, а центр торговли. Начались поставки в Милан, в Рим – это совсем другой уровень. Но не это главное. Ты вдохновляешь людей. Ты показываешь, что жизнь – это не просто скучное прозябание и тяжёлый труд. Ты показываешь, что можно получать радость от труда. Поэтому я не могу позволить, чтобы несправедливо наказали того, кто работает на этот город, ради этого города.

Я слушала его с улыбкой, потому что он говорил красиво, вдохновенно, и сам был красивый. Такой красивый, что дух захватывало.

– А я думала, ты защищаешь меня, потому что любишь, – сказала я, когда он замолчал.

Стало тихо-тихо.

Марино молчал столько, сколько понадобилось бы, чтобы досчитать до десяти, а потом так же просто ответил:

– Да.

– Тогда поцелуй меня, – сказала я, поворачиваясь к нему и обнимая за шею.

Несколько секунд он смотрел на мои губы, лихорадочно блестя глазами, но потом разжал мои руки и покачал головой:

– Нет, не могу, – сказал он, глухо. – Когда я просил Козиму забрать донос, то поклялся, что никогда не поцелуя тебя.

– Ещё и в этом поклялся, – вздохнула я, отодвигаясь от него. – И конечно же, свою клятву сдержишь… А ведь никто не узнал бы.

– Небеса знают всё, – сказал он.

– Небеса… – пробормотала я, глядя на огонёк свечи.

От сквозняка пламя тихонько трепетало, но вдруг резко колыхнулось.

– Как мило и трогательно, – раздался голос Медового Кота по ту сторону. – И как благородно.

Мы с Марино одновременно подскочили, уставившись на аудитора, который стоял в коридоре. Но тюремная дверь не стучала. Значит, аудитор стоял в коридоре всё это время. Наверное, зашёл вместе с Барбьерри, но остался, когда тот вышел. Остался и… подслушивал.

– Это уже лишнее, синьор Марини, – сказал миланский аудитор, посмотрев сначала на меня потом на него.

– Будто бы, – ответил Марино. – Вы прекрасно знаете, что делают в наших тюрьмах с женщинами.

– Решили говорить начистоту? – аудитор склонил голову к плечу и улыбнулся своей кошачьей улыбкой. – Да, думаю, теперь самое время повести откровенный разговор. Я много чего знаю, синьор Марини. Столько, что вы и представить себе не можете.

«Ну, это с какой стороны посмотреть», – подумала я, не вмешиваясь.

Потому что было ясно, что сейчас разговор пойдёт между этими двумя.

Вот только о чём им говорить? Синьор Кот тоже будет убеждать Марино не портить карьеру? Ему-то какое дело до его карьеры? Миланского герцога интересует убийство Джианне Фиоре, а тут, как ни крути, главное действующее лицо – я. То есть Апо.

Надо же было мне попасть именно на место этой отвратительной женщины? Я ничуть не сомневалась, что это Апо отравила всё своё семейство, а потом нашла новую жертву – богатенького и глуповатого мужа, чтобы и его отправить на тот свет и стать богатой наследницей. Потом узнала, что денег нет, и пошла топиться с горя. Она, наверное, ещё и сумасшедшая была.

– Мы с вами оба знаем, что это ваша подзащитная убила своего мужа, – продолжал синьор Банья-Ковалло. – Отравила его, как крысу. Все улики против неё…

– Это неправда… – начала я, но аудитор на меня даже не взглянул.

– В то, что она пыталась отравить синьорину Барбьерри, я не верю, – сказал он, пристально глядя на Марино. – Видел я, как вы относитесь к невесте и как – к этой особе. Тут, скорее, синьорина Козима отравила бы кондитершу. Но будем снисходительны к бедной ревнивой девушке, она боролась за свою любовь. Так что промолчим об этом, побережём репутацию семьи.

– Да вы что!.. – возмутилась я, но аудитор и бровью в мою сторону не повёл.

– Семья Дзуффоло – тоже на её совести, – говорил он. – Никому больше не нужна была смерть этих простофиль. А устрицами в Милане так выборочно не травятся. Барбьерри сказал вам чистую правду – семейство Фиоре дало показания против Аполлинарии Фиоре, и в доме на вилле «Мармэллата» нашли смертельный яд.

– Может, вы его туда и подкинули? – опять вмешалась я, не в силах молчать, когда меня вот так обвиняют при свидетелях.

Да-да! Тут, вообще-то, ещё и посторонние люди по клеткам расфасованы! И эти люди сейчас слушают в шесть ушей. Потому что делать им тут больше нечего.

– Нет никакой необходимости топить вас, – наконец-то соизволил ответить мне аудитор, – вы прекрасно справляетесь с этим сами. Добавим к этому убийство этого бедняги – актёра Сальваторе, обвинения в колдовстве и нарушении нравственности, которые постоянно поступают на синьору Фиоре, и мы получим прекрасную картину жизни заправской злодейки. Приговор будет оглашён завтра.

– Завтра?! – воскликнула я. – Это какой же суд так быстро принимает решение? Это несправедливо! И все ваши обвинения – они шиты белыми нитками!

– Не силён в портновском деле, – вежливо ответил мне аудитор и опять обратился к Марино. – Приговор будет вынесен со всей строгостью, синьор, можете не сомневаться. Как видите, я с вами предельно откровенен.

– Полагаю, что ваша откровенность – она не от доброты душевной? – сказал Марино, до этого только слушавший речь аудитора.

– Вы верно догадались, – подтвердил тот. – Теперь самое время поговорить о главном. О цели моего приезда сюда.

– И зачем вы здесь? – сердито и зло спросила я. – Разве не для того, чтобы расследовать смерть моего мужа?

– Кому нужен ваш муж, синьора, – засмеялся аудитор.

– Из-за меня?! – я пожалела, что скамейка не пролезет между прутьями решётки.

Сейчас я вполне могла бы совершить ещё одно убийство в дополнение к списку. Как двинула бы этому мурчащему гаду по голове!..

– При всей моей слабости к вам и при всех ваших достоинствах, – сказал аудитор мне, и в голосе его была снисходительная насмешка, – и вы не нужны герцогу миланскому, синьора Фиоре. Его интересует… Марино Марини. Мне было поручено приехать в Сан-Годенцо и убедить этого во всех отношениях замечательного молодого человека перейти на службу к герцогу.

В тюрьме стало тихо-тихо.

Затаив дыхание, я обдумывала то, что только что услышала.

Аудитор приехал сюда с определённой целью

Герцог Миланский хочет получить на службу Марино Марини.

А Марино Марини хочет, чтобы Сан-Годенцо процветал, и не собирается отсюда уезжать.

– Вы всё это подстроили, – произнесла я медленно. – Вызнали его слабости, а потом сыграли на них…

– Всё верно, дорогая синьора. Хвалю вас за догадливость, – сказал Медовый Кот. – Всегда считал вас очень умной женщиной. Так что, Марини? Здесь вам не место. Ваша судьба должна быть блестящей, а заблестит она точно не в этом захолустье. Милан ждёт вас. Должность секретаря герцога – прекрасное начало блестящей карьеры. В обмен я предлагаю вам спасение той, которую вы полюбили, и которой храните верность, даже будучи обручённым с другой. Согласитесь, это выгодная сделка – ваша верность в обмен на жизнь любимой женщины.

– Подождите, я не согласна… – залепетала я, понимая, что Марино поймали, как мышку в мышеловку.

– Вашего согласия не требуется, – любезно объяснил мне аудитор.

– Вы… вы… – я не могла найти слов от негодования, от возмущения. –Это низко и подло!

– Почему? – пожал плечами аудитор. – Наоборот. Я делаю и вам, и ему одолжение. Можно сказать – спасаю вас. Печально, когда молодой человек растрачивает свои таланты в провинциальном городишке. Почти деревне. Даже Локарно по сравнению с этим местом – почти Рим. Вы не сможете сделать этот городок большим, многолюдным, сильным. Да, ваша личность привлекает, но не личности вершат историю. Требуется много сил, умения, хитрости… Да и звёзды должны сойтись определённым образом. Приграничные земли – это всегда опасность. Тут никогда не будет мира. Германцы снова нападут, рано или поздно. А Милан – это сердце, окружённое бронёй. Эта броня защитит и вас, и вашу семью, – он помолчал и добавил: – Так что вы скажете, синьор Марини? Одно ваше слово, и Аполлинария Фиоре выйдет отсюда оправданной и невинной, как дитя. Это полностью в моих силах. Одно только слово…