Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 2

Глава 19

Мне казалось, что это Марино ласково гладит меня кончиками пальцев по лицу и зовёт по имени, чтобы проснулась. Но наваждение постепенно рассеивалось, и я поняла, что это солнце припекает меня. Я лежу на спине, светит солнце, щебечут птицы… Мы с Марино бегали в заросли олеандра, чтобы тайком заняться любовью, и уснули на берегу?..

Ногам было холодно и мокро. Я открыла глаза и прищурилась, потому что прямо в лицо ярко светило солнце, поднимаясь над горизонтом. Проморгавшись, я с трудом села, опираясь ладонями. Всё тело ныло, будто меня протёрли сквозь сито, как сливы, когда их измельчают для джема.

Я сидела на берегу Лаго-Маджоре, и волна, набегая, окатывала меня до колен.

Было так тихо и спокойно, как только может быть на рассвете, на берегу озера, когда рядом – ни души. Я отползла подальше от озера и обнаружила, что на ногах у меня только чулки. Наверное, обувь потерялась, когда пыталась выплыть. Жаль. Теперь придётся покупать новую пару… А тут ещё не научились делать туфли на правую и на левую ногу… Придётся долго разнашивать…

Куда это меня вынесло? На какую сторону? И где Марино?..

Тут меня саму словно ударило по голове. Я в одно мгновение вспомнила, что произошло, и вскочила, оглядываясь.

Ветрувия ударила моего мужа по голове!.. Жив ли он?!.

Совсем рядом я увидела знакомую скалу с тремя рожками, а потом увидела и Ветрувию… Вернее – Джулию.

Она точно так же, как я, лежала на границе воды и суши. Только в отличие от меня, на суше она лежала ногами, а голова и грудь были скрыты под водой.

Лежала и не двигалась.

– Девушка! С вами всё в порядке?! – услышала я истошные крики позади, но не могла оторвать взгляда от Джулии.

Утонула… Неужели, утонула?

А Марино?..

Кто-то схватил меня за плечи, помогая подняться, двое мужчин пробежали мимо меня к Ветрувии и выдали поток нецензурного сожаления, доставая её из воды. Один начал выслушивать пульс, прижав два пальца к шее Джулии, второй попытался сделать искусственное дыхание.

– Да она уже холодная! Бесполезно!.. – воскликнул тот, что щупал пульс, и отдёрнул руку.

– Вызывай «скорую»! – рявкнул второй и принялся ритмично давить Джулии на грудную клетку.

– Сейчас… сейчас… Какой у них тут номер-то? На «скорой»?.. – у первого мужчины дрожали руки, когда он набирал номер на мобильном телефоне.

Стоп. Телефон?..

Я рывком обернулась, посмотрев на того, кто держал меня.

Это была молодая женщина – крашеная блондинка, с пухлыми губками, явно из кабинета косметического хирурга, с наращенными ресницами…

– С вами всё в порядке? – спросила она сочувственно. – Сейчас Виталя вызовет врача… Виталя! Ты вызвал?! Что копаешься!

– Да какой у них тут номер?! – заорал Виталя в ответ.

– Один-один-два! – заорала блондинка.

Они говорили на русском языке. Я слушала, будто пила воду после сильной жажды. Слушала жадно, хватая женщину за руки. Боялась, что всё это мне снится, и сейчас она исчезнет. Как исчез Марино…

Марино!..

Он остался там. И я даже не знаю, жив он или нет.

Сад погиб. Но в самый последний момент он перебросил меня обратно, в мой мир. И Джулия попала вместе со мной. Вот только мне повезло выбраться из Лаго Маджоре, а ей… ей не повезло…

Так решил сад? Или так решили небеса, потому что Джулия уже переполнила чашу их гнева?.. Я поймала себя на мысли, что даже думаю словами Марино.

Марино… Что с ним?.. Как он?..

Пару минут назад на берегу было тихо и спокойно, а теперь всё вокруг меня завертелось, закрутилось. Приехали спасатели – врачи, полиция, зачем-то – пожарные… Меня завернули в одеяло, погрузили на каталку, хотя я вполне могла идти сама.

Когда меня закатывали в машину, я видела, что тело Джулии пакуют в чёрный мешок. В такие мешки пакуют трупы в фильмах про убийства.

Потом была больница, меня положили под капельницу, давали какие-то лекарства, но я всё выплёвывала. У меня спрашивали имя, адрес, документы, и я что-то отвечала, но плохо понимала, что отвечаю. Сначала я, по привычке, заговорила на итальянском, но потом перешла на немецкий.

– Как вас зовут?

– Аполлинария Марини…

– Вы итальянка? Из Рима?

– Почему из Рима?..

– У вас акцент, как у мужа моей сестры. Он итальянец, из Рима.

– Нет, я русская… Полина Михайлова…

Точно. Меня зовут Полина. А не Аполлинария. Я будто позабыла об этом… Как можно позабыть своё настоящее имя?..

– Кто та женщина, которая утонула? Тоже русская? Ваша знакомая?

– Нет, я её не знаю. Я упала с моста… был аттракцион…

Неожиданно в палату ворвалась моя мама, бросилась ко мне, и я, как издалека, услышала её голос:

– Поля! Поленька!.. Как ты нас напугала! Мы с Масиком чуть с ума не сошли! Дурацкая была затея! Я ему так и сказала – дурацкая!.. – она заплакала и повисла у меня на шее, уронив штатив с капельницей.

– Осторожнее! – сердито сделала замечание медсестра, возвращая капельницу на место. – Отойдите! Или я позову охрану, вас выведут!

– Это – моя дочь! – крикнула ей мама на русском. – Я думала, что она утонула!

Медсестра ничего не поняла, и, наверное, точно позвала бы охранников, но я успела сказать по-немецки:

– Это моя мама, не беспокойтесь.

Медсестра неодобрительно покачала головой, и осталась подстраховывать капельницу.

Я не мешала маме обнимать меня и причитать, но думала совсем не о маме, и тем более не о Масике.

Что это было?.. Всё вот это – что было?.. И было ли это?..

Какая ерунда лезет в голову…

Но это сон?.. А как же Марино?..

– А каким образом ты успела загореть за один день? Поленька, ты чёрная, как негритянка!

– За один день? – растерянно переспросила я. – Какое сегодня число?

– Ой, будто я помню! – мама достала телефон, чтобы посмотреть дату.

Оказалось, что меня не было всего лишь сутки. Вчера я упала с моста, сегодня меня нашли на берегу озера.

Один день? Может, мне всё приснилось? Сан-Годенцо… Волшебный сад… Волшебный дом… Я вышла замуж…

– Конечно, я знаю, кто это! – донёсся до моего слуха уже раздражённый мамин голос. – Это моя дочь! Полина Михайлова! Вот её документы! Полицию позовёте?.. Да хоть две полиции! Лучше бы ваша полиция следила за убийцами!.. Которые на мосту!.. Да!.. А её ещё и ограбили! Вы посмотрите, в каких она обносках! Что это, я вас спрашиваю?! Куда только ваше правительство смотри!

Я очнулась и посмотрела на себя, приподняв одеяло, в которое меня завернули. Почему – обноски? Обычная рубашка, мне сшила её Клариче, сестра малыша Фалько, а ткань я купила…

Стоп. Значит, это – не сон.

Рывком усевшись в постели, я чуть не выдернула иглу капельницы, и медсестра бросилась укладывать меня обратно, уговаривая вести себя спокойно.

Но я уже увидела юбку – простую льняную юбку. Подол чуть разорван – это я зацепилась за сучок, когда собирала инжир.

Всё это было правдой. Вилла на морковкиных выселках. Торговля вареньем. И мой муж – Марино Марини, адвокат из Сан-Годенцо… Который остался там, а я очутилась здесь…

Подчинившись медсестре, я послушно легла на подушки, ощущая холодную пустоту в груди. Я потеряла… потеряла всё. Потеряла единственного, самого близкого мне человека…

– Полечка, теперь ничего не бойся, – суетилась мама вокруг меня, поправляя подушку, одеяло, гладя меня по голове, как маленькую. – Теперь всё хорошо! Всё хорошо теперь!.. Ты голодна? Хочешь эклерчик? Тут очень вкусные эклеры! И кофе отличный!..

– Да, хочу эклер, – сказала я. – И кофе. И картофель-фри. Я очень давно не ела картошки.

– Давно? – мама удивлённо и немного испуганно посмотрела на меня. – Ну… ладно. Сейчас позвоню Масику, чтобы забрал нас. Ты здесь и часа не пробудешь, в этой ужасной больнице…

– Подожди! Дай телефон! – я протянула руку.

– Твой телефон? Сейчас, – мама торопливо раскрыла сумочку и начала перебирать всё, что там валялось. – Где же… где же.. А! Вот он, возьми!

Пока она разговаривала с Масиком, я забила в поисковике запрос «История города Сан-Годенцо». Но оказалось, что интернет знает только один город с таким названием, и находится он в Тоскане. Тогда я изменила запрос на «История города Локарно». Выскочила «история Тичино». Да, город Локарно находится в кантоне Тичино…

– Пойду, оформлю документы, – долетел до меня голос мамы. – Потерпи ещё немного, Полечка.

Я только кивнула, даже не понимая, что она мне говорит.

Получается, я попала в 1430 год… Что произошло потом? Может, я узнаю кого-то… о ком-то… о Марино…

Пятнадцатому веку было посвящено всего несколько абзацев.

Битва при Арбедо, когда были побеждены германцы, то есть швейцарские наёмники… Несколько лет мира и спокойствия, а потом… В 1441 году герцог Миланский продал Тичино германцам. Продал земли, города, людей, которые там жили… Германцы отомстили… Устроили жестокие репрессии по отношению к местным жителям…

Уронив телефон, я закрыла глаза.

Вот о чём говорил Медовый Кот. Вот почему он так упорно старался переманить Марино в Милан. Синьор аудитор знал, что его господин продаст Тичино с потрохами. Продаст врагам. Тем самым, которым жители Локарно, Сан-Годенцо и других городов, дали вооружённый отпор…

Всего одиннадцать лет жители Сан-Годенцо жили мирно и спокойно, и были сами себе хозяевами.

Никогда я не узнаю, что произошло с малышом Фалько и его семьёй… С поваром Зино… С моим мужем…

Спустив ноги с кровати, я напрочь выдрала иголку капельницы из руки, не обращая внимания на вопли медсестры. Выписка заняла не слишком много времени, хотя врач пытался убедить меня остаться в больнице хотя бы на сутки.

– Зачем ей оставаться здесь? – сердилась мама, держа меня под руку. – Моей дочери нужны покой и домашняя обстановка!.. А не казённый дом!

– Так-то отель – это не дом, – сказала я ей, когда мы сели в такси.

– Но и не больница, – не растерялась мама.

В отеле нас чуть было не остановили на входе, потому что вид у меня был очень жалкий. Но Масик, ждавший нас в холле, тут же уладил все вопросы, мы с мамой поднялись в мой номер, где уже стояла сумка с моими вещами.

Я сразу расстегнула её, достала бельё и майку.

– Мне нужны будут твои джинсы, – сказала я маме. – Размер у нас всё равно одинаковый.

– Сейчас принесу!

Мама улетела пулей и вернулась с джинсами на выбор. Она всегда возила с собой кучу одежды. Уверена, в её багаже было и вечернее платье с туфлями на шпильке.

Надев джинсы, я проверила, заряжен ли телефон, достала кошелёк, проверила наличные и сказала:

– Дай паспорт.

– А ты куда собралась? – подозрительно спросила мама, доставая мой паспорт из сумочки.

– В город, – ответила я. – У меня срочные дела.

– Какие могут быть дела?! У Масика встреча через час!

Встреча. Да, меня же звали не развлекаться, а поработать переводчиком.

– Ты меня поэтому из больницы так быстро забрала? – спросила я, даже не обидевшись.

– Совсем нет!.. – мама пошла красными пятнами.

– Хорошо. Встреча, так встреча. Условия договора надо выполнять.

– Ну какой договор? О чём ты?.. – мама сразу приободрилась, хотя и выглядела слегка смущённой.

Беседа с деловыми партнёрами Масика прошла, как во сне. Я поминутно глядела на часы, и как только разговор перешёл из рабочего в бытовой, сразу распрощалась.

Первым делом я посетила археологический музей в замке Висконти.

Мои самые страшные предположения подтвердились – городка Сан-Годенцо не существовало. Если он и был, то исчез давным-давно, как исчезли многие деревушки, поселения и города, когда Тичино был продан и заговорил на немецком, а не на итальянском.

Взяв такси, я отправилась в Муральто. Это был городок, который можно было считать, скорее, пригородом Локарно, чем самостоятельным населённым пунктом. Но он находился в дельте Маджо, то есть в Большой Дельте.

Марино был прав – меняется всё, но скалы неизменны.

Вороний Клюв всё так же разрезал голубые волны Лаго Маджоре, и три каменных рога всё так же тянулись к небесам. Города Сан-Годенцо не существовало несколько веков, а скалы продолжали стоять.

По дороге водитель заехал на автозаправку в небольшой деревушке. Дожидаясь, пока мы поедем дальше, я вышла из машины и прошлась, разминая ноги.

На глаза попался указатель с названием деревни – Старый Марк. Причём, написано это было странно. Во-первых, по-итальянски, а не по-немецки. А во-вторых, неправильно. Не «Vecchio Marсо», а наоборот – «Marсо Vecchio».

Наверное, отголоски того времени, когда в этих местах звучала итальянская речь. Язык позабылся, но память о прошлом сохранилась. Или просто так лучше звучит. Марко Векхьо.

Марко…

Я подскочила, как ужаленная.

Марко Векхьо! Морковкины выселки!..

– Изменим маршрут, – сказала я таксисту, когда он вернулся. – Можете проехать поближе к озеру? Я жила здесь когда-то…

Голос у меня дрожал, и водитель посмотрел с беспокойством, но за дополнительную плату повёз меня по дороге вдоль живописных площадок с рядами виноградных лоз.

– Тут хорошая земля, – объяснил мне таксист. – Нет вредителей, растения ничем не болеют. И растёт всё, как заколдованное! Мой брат тоже прикупил здесь виноградник. Но он далеко, вот в той стороне…

– Да, тут всегда всё хорошо росло, – поддакнула я, жадно вглядываясь в окрестности, и пытаясь узнать хоть что-то.

Увы. Мне не удалось найти ни места, где рос мой сад, ни дома с каменным основанием.

Здесь стояли совсем другие дома – чистенькие, ровненькие, с посыпанными песком дорожками, обложенными по краю крупной галькой.

Сухонький смуглый старичок выгуливал собаку возле одного из домов, напивая приятным тенором.

Я поздоровалась, похвалила собаку, и вскоре мы со старичком разговорились. На хорошем итальянском он рассказал, что здесь живут только итальянские семьи. Да, было непросто. Да, всякое было. Особенно во Вторую Мировую. Но если в груди бьётся верное сердце, то ничего не страшно, ничего не страшно.

Он припомнил, что неподалёку от деревни были какие-то римские развалины, но камни растащили местные – в хозяйстве всё пригодится. Последние камни таскали ещё во время Второй Мировой войны. Да, они стояли ещё и во время войны. Вон один из камней – возле дома, у порога.

Спросив разрешения, я подошла к аккуратному домику под зелёной крышей. У крыльца лежал большой, грубо обточенный камень, наполовину вкопанный в землю. Старичок любезно объяснил, что этот камень притащил ещё его дедушка. Внуки хотели выложить двор плиткой, а камень выкопать и выбросить в отвал, но бабушка не разрешила. Считала, что камень охраняет дом от несчастий и бед.

– Так он тут и стоит, синьора, – пояснил старичок. – Столько времени прошло, а он напоминает мне о моём дедушке. Его звали Паоло Фалькони.

– Всё верно, – сказала я, положив ладонь на камень. – Время идёт, всё изменяется. И только камни неизменны.

– И камни меняются, синьора, – засмеялся старичок. – Неизменна только любовь.

Я не стала с ним спорить.

Каменная поверхность под моей ладонью была прохладной. Но сколько я ни шептала по-русски, читая наизусть Пушкина, Лермонтова, Тютчева – камень мне не ответил. И ни одна травинка не потянулась ко мне навстречу. Не заколыхала листиком против ветра.

До Муральто я доехала в мрачном молчании.

То, что дом погиб, я догадывалась. Но убедиться в его гибели было так же тяжело, как узнать о смерти близкого человека. Пусть это произошло много веков назад – всё равно тяжело. Тем более для меня всё это было только вчера. Только вчера я собирала инжир под палящим солнцем… Держала Марино за руку… Слышала его голос…

На набережной я отпустила такси и направилась прямиком к скале. Теперь вокруг был не лес, а парк, и совсем рядом шумел город. На красивой улице располагались открытые кафе, сувенирные лавки, гуляли туристы.

До тайника Марино я добралась с трудом – берег в этом месте сильно размыло, и пришлось идти по самой кромочке, распластавшись и цепляясь за трещины в скале. Не хватало ещё раз спланировать в Лаго Маджоре, но я не думала об этом. Я должна была узнать.

Расщелину я отыскала сразу, но чтобы вытащить из неё камни пришлось потратить два часа. За столетия камни засыпало песком и пылью, и на них выросла трава. Обдирая руки, я вырвала траву, расшатала камни, вытащила их по одному, разгребла песок…

Сумка была здесь!..

Заскорузлая, как коряга.

Я вытащила её, и сердце колотилось бешено и безумно. Пришлось повозиться, доставая шкатулку, но наконец я приоткрыла крышку и… Никто не взял золотые монеты. И золотые слитки так же лежали, завёрнутые в навощенную ткань. Они ничуть не потускнели. И браслеты-змеи так же поблескивали красными и зелёными камешками.

Марино не забрал своё золото. И это означало, что ни он, ни его дети, ни его внуки – о которых он так мечтал – не приходили сюда.

Мне оставалось лишь гадать – умер он от удара Джулии или погиб, когда до него добрались люди Барбьерри. Или сложил голову, обороняя свой край от германцев, которые стали законными хозяевами в Сан-Годенцо.

У скалы я сидела долго. Просто сидела и смотрела на озеро. Как оно качается передо мной волнами. Будто дышит. Будто оно живое. Озеро тоже не изменилось за эти века. Было таким же безмятежным, ярким и… холодным. Ему не было никакого дела до того, что произошло на его берегах, в его водах. Ему не было дела до нас, простых людей.

Оставалось надеяться только на небеса. Но и они казались мне отражением озера. Такие же яркие, прозрачные и такие же безучастные.

Я ничего не взяла из клада Марино. Ни одной монетки.

И дело было совсем не в том, что мне надо было провезти золото через границу. Просто всё это принадлежало ему. И что бы он ни говорил, я не имела права на его богатства. А ещё – он прикасался к этому золоту. Оно помнило его руки. Вот пусть и помнит до самого последнего дня существования этого мира.

Поцеловав золотые браслеты, которые Марино когда-то одевал на меня, я уложила всё обратно в шкатулку, завернула её в окаменевшую кожу, сунула обратно в расщелину и заложила камнями.

Будто похоронила свою любовь своими руками.

Как я добиралась обратно, я помнила смутно. Очнулась только на проспекте Вербано, когда кто-то спросил, не нужна ли мне помощь.

– Нет, благодарю, – ответила я. – Всего лишь ищу кафе, чтобы поужинать…

– Пройдите по проспекту чуть дальше, – объяснили мне, – сверните налево, там несколько очень хороших заведений.

– Обязательно зайду. Доброго вечера, – кивнула я, даже не понимая, что говорю.

Идти в кафе я не собиралась. Просто брела по улице, пытаясь осознать, что разлука с Марино – это навсегда. И если есть надежда встретиться, то только в день последнего суда, как учит православная церковь. Но даже здесь между нами было препятствие – он католик, а я… я не католичка. Наверное, и рай у нас будет разный.

Вдруг мне показалось, что я слышу песню Фалько, и что он произносит имя Марино.

Я оглянулась резко, стремительно, и сердце дрогнуло глупой надеждой.

Уличный певец развлекал туристов итальянской песенкой.

Рядом останавливались, хлопали в такт весёлой мелодии, некоторые даже подпевали.

Певец ничуть не походил на голосистого малыша из Сан-Годенцо. Был гораздо старше, смуглый, с аккуратной бородкой.

Но выводил он именно ту самую мелодию, что когда-то распевал мальчишка на площади… И слова были почти те же самые…

– Sera jette sera jette a la marina,

pe trova na nnamorata,

janca e rossa, janca e rossa aggraziata,

fatta proprio pe sciala

«Однажды я пошёл прогуляться к морю и встретил там девушку, прекрасную, как роза, которая оказалась такой же красивой, и такой же колючей…».

Слова куплетов немного отличались, но припев был тот же, который распевали несколько веков назад люди, жившие здесь.

tiritomba, tiritomba, tiritomba all’aria va.– Tiritomba, tiritomba, tiritomba tiritomba all’aria va,

«Тиритомба, тиритомба… любовь витает в воздухе…».

Слушать это было невыносимо больно. Я пулей влетела в дверь первого попавшегося кафе.

Зазвонил колокольчик при входе, дверь закрылась, песенка осталась снаружи.

– Добро пожаловать в «Пасту с помидорами», синьора, – ко мне вышел пожилой официант со старомодными печальными усами.

Зазвонил телефон, пришлось ответить. Конечно же, мама.

Где я? Что делаю? Всё ли в порядке? Обедала ли? Что у меня на ужин?

– Полина, ты как-то странно со мной говорила, – почти жалобно добавила она. – Но мы же договаривались, что ты побудешь переводчиком…

– Всё в порядке, – ответила я абсолютно чужим голосом, который сама же не узнала. – Не обижаюсь, и прямо сейчас я в кафе. Собираюсь ужинать.

– Полина…

Но я уже сбросила звонок.

Посетителей было мало – всего две парочки, да и те сразу встали и ушли, обсуждая на ходу, куда ещё надо заглянуть и где сфотографироваться. Официант смотрел меланхолично, не торопя меня, будто давал время передумать и уйти. В его взгляде мне почудился укор, и я решила остаться и не смогла ограничиться чашкой кофе, хотя есть совсем не хотела.

– Дежурное блюдо, будьте добры, – попросила я, отворачиваясь к окну.

Что там было за окном, я даже не видела. И поставила телефон на беззвучный режим, чтобы никто не беспокоил.

Скоро вернусь домой, и всё, что произошло, позабудется. Рано или поздно позабудется. Как сказка. Может, я даже смогу убедить себя, что всё это было сказкой.

– Приятного аппетита, синьора, – услышала я. – Аньолотти в сливочном соусе и панна-котта с апельсиновым вареньем.

Передо мной на столе стояли фирменные блюда остерии «Чучолино э Дольчецца». Нежные пельмешки, политые ароматным соусом, белоснежная башенка десерта под оранжевой шапочкой из апельсинового мармелада.

Вот и всё, что осталось от моего счастья.

Слёзы сами полились. Я не могла их сдержать.

Я заплакала впервые после возвращения в свой мир.

Закрыв лицо ладонями, я ждала, когда официант уйдёт, но почему-то он не уходил. Какое-то время он молчал, а потом сказал:

– Не плачьте. Поверьте, он не стоит того, чтобы вы плакали.

– Он – стоит, – сказала я глухо, в ладони. – К тому же, я плачу не от разбитого сердца, а от воспоминаний.

– Они счастливые?

– Да.

– Тогда зачем вам плакать? – сказал он философски. – Счастливые вспоминания – это гораздо лучше, чем отсутствие каких-то воспоминаний. Поешьте. Вам сразу станет легче.

Он ушёл и вернулся с белоснежной фарфоровой чашечкой на таком же белоснежном блюдце.

– Это подарок от заведения, – сказал он, поставив чашечку рядом с панна-коттой. – Это не кофе, это цикорий. На вкус почти как кофе, но эффект совсем другой. Цикорий успокаивает. И лечит любое сердце. Даже разбитое.

Такой добрый дядька. И такой… наивный.

В воскресенье самолёт унёс меня в Россию. Отдых в Швейцарии закончился. А мне казалось, что закончилась вся моя жизнь.