Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 2

Глава 18

Первую неделю я не ждала писем от Марино. Понимала, что ему некогда, что письма в пятнадцатом веке идут гораздо дольше, чем даже в двадцатом, хотя всё равно скучала.

Когда во вторую неделю не пришло ни письма, ни даже короткой записочки, я заволновалась. Но спросить о Марино было не у кого. Как мне удалось узнать через Фалько, Пеппино уехал в Милан ещё раньше, и новостей от него тоже не было.

Но в Милан собирался синьор Занха. И как мне было ни противно обращаться к нему с просьбой, я отправила ему письмо с просьбой отыскать Марино и узнать, как его дела. Письмо отнёс тот же самый Фалько и он же вернулся, чтобы сообщить, что синьор Занха милостиво согласился выполнить мою просьбу.

Теперь предстояло прождать ещё две недели, когда придёт письмо от Занхи.

Вот она – цена неторопливой, размеренной жизни прошлого.

Пока дождёшься сообщения – можно состариться.

Но хуже всего – неведение. Остаётся только надеяться, что с Марино всё в порядке, что он жив-здоров, а не…

Вот про «не» я запретила себе думать.

Фалько был накормлен и награждён плошечкой лучшего варенья и большой грушей, вываренной в сиропе, после чего отправлен во флигель, к матери и сёстрам. Завтра я смогу отправить мальчишку в Сан-Годенцо с обозом, чтобы не топал по дороге в одиночку.

Вымывшись в бане, я немного посидела на террасе, расчёсывая волосы и пытаясь успокоить тревогу в сердце. Ночь была чёрная, безлунная. Даже тонкого месяца не было на небе. День выдался жарким, вечер не принёс прохлады, и ночь обещала быть душной. Где-то далеко вспыхивали зарницы – там была гроза. Но я не слышала раскатов грома. Значит, непогода обойдёт нас стороной. Надо будет завтра заказать саду дождь. Фруктовым деревьям не помешает дождик. А то и засохнуть недолго.

Отправившись спать, я не стала закрывать окна.

Иначе утром, когда взойдёт солнце, будет совсем нечем дышать. Всё-таки, лето в южных странах – это хорошо, но надоедает. Хочется уже прохлады… И даже чтобы снег пошёл… Такой белый, лёгкий…

Я не заметила, как заснула.

Снилось мне что-то тревожное. Я то искала Марино и не находила, то падала в воду, то оказывалась заперта в горящем доме…

Звон стекла показался мне оглушительным.

Рывком сев на постели, я ничего не увидела. Было темно – глухая ночь. Даже не разглядеть, где окно.

Но не приснилось же мне?..

Или приснилось?

Затаив дыхание, я вслушивалась в ночь. А она была тихая, жаркая, зловещая…

Почему – зловещая?..

Время тянулось мучительно медленно.

Тишина… Темнота…

Выдохнув, я хотела снова лечь, но тут вдалеке пронзительно закричала женщина.

Это уже точно был не сон!..

Я вскочила и босиком, на ощупь, бросилась к двери.

В коридоре уже теплился огонёк – это Ветрувия выбежала из своей комнаты со свечой.

– Ты слышала? – Ветрувия с тревогой наклонила голову к плечу. – Кто-то кричал?!

– И кажется, кто-то разбил стекло в моей комнате! – сказала я.

Мы зашли в мою спальню и увидели осколки на полу, возле окна.

– Бросили камень? – Ветрувия подняла свечу повыше, но камня не было видно.

– Дом нас предупреждает, – догадалась я. – Что-то случилось!

– Только этого не хватало… – прошептала Ветрувия. – Одевайся!

Я быстро натянула чулки, обулась, надела юбку и кофту, но волосы подбирать не стала. Потом подержала свечу, пока одевалась Ветрувия.

Всё верно. Что бы ни произошло, но чувствуешь себя увереннее, когда одета, а не щеголяешь в одной ночной рубашке на голое тело.

– И твой красавчик так некстати пропал! – в сердцах выпалила Ветрувия, когда мы с ней сбегали по лестнице на первый этаж.

У меня сердце сжалось после этих слов.

Всё неспроста… Кто там кричал? Что произошло?..

Мы взяли фонарь в кухне, Ветрувия поставила в него свечу, а потом заколебалась.

– Лучше нам не выходить из дома, – сказала она. – Ты же сможешь приказать, чтобы… нас защитили?

– Нам и в саду ничего не угрожает, – ответила я, направляясь к входной двери. – А там кто-то кричал. Кому-то нужна помощь!

– Ну-у… – протянула Ветрувия, но я уже отодвинула засов, толкнула дверь и выскочила на крыльцо.

Здесь тоже была темнота. Глухая, непроницаемая.

Но я чувствовала, как сад дрожит. Не трепещет листьями, как когда он общался со мной, а именно дрожит.

– Эй, что случилось? – позвала я по-русски и в который раз пожалела, что чудесная усадьба не умеет говорить.

Разумеется, и дом и сад хранили молчание, но в следующую секунду я увидела оранжевый свет. Он поднимался шапкой за флигелем, где жили наши работники.

– Огонь! – закричала я, сразу сообразив, что это такое. – Мы горим! Дождь! Скорее включай дождь!

Я кричала по-русски, а сзади Ветрувия крепко ругалась по-итальянски. Но мы с ней вместе и дружно рванули туда, откуда занималось пламя.

Дождь пошёл, но как-то натужно, вспрыскивая, а не ливнем, как надо было бы. Будто у сада внезапно иссякли силы.

Мы с Ветрувией обогнули флигель и когда выбежали к воротам виллы «Морковкины выселки», то в лицо нам пахнуло жаром и едким дымом.

Это был не пожар. Это было несколько пожаров. Несколько костров – огромных, яростно ревущих, которые не гасил даже дождь. Огонь сердито шипел и разгорался всё сильнее и… и двигался.

Костры двигались на сад. Сминая зелёную изгородь, поджигая всё на своём пути.

– Что происходит?! – закричала я, заметавшись перед флигелем. – Где все?! Пожар! Пожар!..

Но дверь флигеля была распахнута настежь, и никто не выходил.

Ветрувия оказалась рядом, схватила меня за руку. В оранжевом зареве я видела, как вокруг нас летают хлопья сажи.

– Уходим! Уходим! – заорала Ветрувия мне в ухо.

– Но пожар!.. Надо гасить!..

– Вон она! Ведьма! – вдруг раздались крики из-за костров.

Это были не костры. Вернее, они, но совсем не обычные костры.

Я разглядела груду дров и соломы, горящих на повозках – телегах, колясках, тачках… Их толкали к нашему дому люди.

Люди толкали.

И кричали про ведьму.

– Сжечь ведьму! – голос раздался особенно громко, и я узнала Пьетро, бывшего помощника маэстро Зино.

– Да идём же! – Ветрувия тащила меня прочь, а я, только что бежавшая быстрее неё, еле-еле переставляла ноги.

Нас пришли убивать? Меня пришли убивать?.. Как ведьму? Но ведь Марино доказал, что я не ведьма…

Огненные повозки прорвали изгородь, и вот уже запылал флигель. Он вспыхнул в одно мгновение и превратился в огненную коробку с чёрными провалами дверей и окон. Оставалось лишь надеяться, что оттуда успели сбежать мать Фалько, её дочери, тушка Эа и остальные…

– Что твой сад?! – тормошила меня Ветрувия. – Почему он нас не защищает? Прикажи ему!

– Впе-рёд! Сме-лей! – скандировали по ту сторону огня, и повозки катились дальше и дальше.

Две из них перевернулись, огонь высыпался на траву, под деревья, и вместо того, чтобы угаснуть под дождём, взорвался искрами. Нижние ветки апельсиновых деревьев обуглились на глазах, пламя лизнуло стволы…

Ветрувия вцепилась мне в плечи, как клещами, но я упиралась. Я не могла уйти.

Виноградные лианы дёрнулись, как в конвульсиях, но тут же рухнули на землю. Они подёргивались, словно кто-то огромный, сильный, но побеждённый, скрёб пальцами, пытаясь подняться.

– Он умирает!.. – произнесла я, потрясённо. – Они убивают его!

– Уходим! – опять закричала на меня Ветрувия, но я вырвалась и побежала вперёд.

Туда, где всё полыхало, где жестокие и глупые люди убивали самое удивительное существо на земле. А то, что этот дом, этот сад были живыми – я не сомневалась. И сейчас чувствовала его боль, его страх, его страстное желание выжить.

– Остановитесь! – крикнула я, пробегая между двух горящих повозок. – Что вы делаете?! Это же дом Марино Марини!

Я надеялась, что имя моего мужа остановит безумцев. Но ничего подобного не произошло.

– Лей масло! Хватай ведьму! – орал Пьетро откуда-то сбоку. – Бросай её в огонь! Пусть сгорит вместе со своим дьявольским садом!

– Остановитесь! Здесь же школа! Здесь деревня! Вы всех убьёте!.. – попыталась я достучаться до сознания людей.

Только это были уже не люди.

Чудовища, животные, звери в человеческом обличии.

Кто-то схватил меня за волосы, больно дёрнув, кто-то ударил в плечо и под колени. Я упала, сжимаясь в клубочек и прикрывая голову.

Сейчас они забьют меня до смерти… Те самые люди, которых мы с Марино мечтали увидеть образованными, богатыми, счастливыми…

– Жги ведьму! Жги ведьму! – бесновались вокруг.

Меня схватили за ноги и поволокли. Я закричала, цепляясь за траву, а какие-то обгоревшие ветки, торчащие из земли…

– Бросай её в огонь! – это был Пьетро. – Ловите ту, вторую! Она тоже ведьма! Синьор Агапито приказал!..

Синьор Агапито! Значит, без семейки Барбьерри тут не обошлось!

Взбрыкнув изо всех сил, я снова закричала. Хотя понимала, что если сад не может мне помочь, то на помощь точно никто больше не придёт.

Это было в сто раз страшнее всякой «тарзанки». В тысячу раз страшнее.

Как кошмарный сон, когда не можешь проснуться. Но во сне хотя бы понимаешь, что когда-нибудь да проснёшься, а здесь…

Но жестокие руки, державшие меня, вдруг исчезли. За ноги меня никто больше не тянул, зато совсем другие руки – крепкие, совсем не жестокие – легли мне на плечи, помогли подняться.

Марино! Рядом со мной был мой Марино!..

Я уткнулась лицом ему в грудь, чувствуя, что сейчас разревусь. От страха, от напряжения, от облегчения, что всё закончилось.

– Вы люди или животные?! – услышала я гневный голос моего мужа. – Что вы устроили? Зачем напали на беззащитную женщину? Что за погром вы устроили?

Толпа вокруг притихла, но огонь и не думал утихать. Флигель горел с треском, и пламя перекинулось на фруктовые деревья вокруг.

– Надо потушить пожар… – хлюпнула я носом. – Скорее…

Но в это время раздался яростный крик Пьетро Камбини:

– Это не беззащитная женщина! Это ведьма!

И как будто ветер дунул в костёр, погнав пламя понеслось дальше – люди снова закричали, заволновались, снова послышались вопли «ведьма! ведьма!».

– Она моя жена! – крикнул Марино и поставил меня себе за спину.

– Она – ведьма! – не унимался Пьетро, подзуживая остальных. – Она учит наших детей колдовству!

– Это школа! Обыкновенная школа! – Марино отступал, заставляя отступать и меня, и всё время держался между мною и толпой.

Тёмная масса людей, казавшихся безликими – такими дикими, перекошенными были их лица, больше похожие на страшные маски… Пылающий флигель… Стонущий от боли сад, в котором полыхают деревья… Кошмар и не думал кончаться. Он продолжался, продолжался… И становился ещё ужаснее.

– Моя жена хочет, чтобы у ваших детей было будущее! – сделал Марино ещё одну попытку образумить нападавших. – Благодаря её работе Сан-Годенцо превратится во второй Милан!.. Во второй Рим!..

– Второго Рима быть не может! – заголосил Пьетро. – Не слушайте его! Ведьма его заколдовала!

– Она околдовала нашего Марино! – истошно завизжала какая-то женщина, невидимая в темноте. – Из-за неё он разбил сердце чистой, безгрешной девушке!

– Это Козима-то безгрешная? – не удержалась я.

– Спасём нашего Марино!

Толпа хлынула на нас, крича и размахивая палками и кулаками.

Первых нападавших Марино встретил точными и сильными ударами. Вопли ярости сменились проклятиями и стонами, и вторые ряды замешкались.

Воспользовавшись этим, муж схватил меня за руку и рванул в заросли олеандра.

– За ними! – понеслись нам вслед запоздалые крики Пьетро. – Ловите их!

Не знаю, побежал ли кто-то за нами. Мы с Марино летели, не останавливаясь и не оглядываясь. Он тянул меня за собой, а я спотыкалась в темноте, цеплялась юбкой и волосами за сучки.

Мы выбежали на берег озера и помчались вдоль берега.

Здесь было немного светлее – в небе висела половинка луны, хотя она то и дело пряталась за тучи.

Теперь я оглянулась.

Над виллой «Морковкины выселки» поднималось в чёрное небо трепещущее оранжевое сияние. Будто огромный апельсин.

Это горел мой сад. И уже, наверное, горел дом.

– Там Ветрвия… – выпалила я, задыхаясь от бега. – И остальные…

– Остальные в порядке, – бросил мне Марино сквозь зубы. – Они сразу сбежали. Фалько побежал в город, мы встретились на полдороге.

– Смелый малыш…

– Береги дыхание, – посоветовал он. – Здесь лодки, поплывёшь на ту сторону…

– Поплывёшь?! А ты? Только не говори, что вернёшься!..

Он не ответил, и я напустилась на него:

– Хочешь умереть героем?! А обо ты подумал? Хочешь оставить меня настоящей вдовой? Я была о тебе лучшего мнения! Пропадал где-то столько времени!..

Марино сбавил скорость, и теперь мы быстро шли, держась за руки.

– Во-первых, не кричи, нас услышат, – сказал он мне. – Во-вторых, я не пропадал. Я был в Милане. Перерыл весь архив Амброджолло Марчезе и нашёл кое-что очень интересное. Он и правда был поверенным Аполлинарии Фиоре. Её душеприказчиком. И там я нашёл завещание…

Тут он замолчал и резко остановился.

– Какое завещание? При чём тут завещание? Если ты решил вернуться, то я вернусь с тобой, так и знай! Они убивают мой дом! Жгут его! Что там за огонь такой, что даже под дождём не гаснет?

– Просто плеснули оливкового масла, – сказал Марино мрачно, продолжая стоять столбом.

– От масла может так разгореться? – не поверила я.

– Лодки, – сказал он.

– Что – лодки? Какие лодки?!

– Кто-то отвязал лодки, – Марино немного нервно потёр подбородок, оглядываясь.

Где-то не совсем далеко перекрикивались люди. Нас искали.

– Отвязали лодки? – я посмотрела на маленькую деревянную пристань, видневшуюся в темноте.

Действительно, никаких лодок. Хотя тут всегда болталось около десятка…

– Это я сделала, – раздался мягкий и нежный голосок, и из темноты выдвинулась стройная тень.

Её мы узнали сразу. Не понадобилось и лунного света.

Козима. Козима Барбьерри.

– Это всё ты!.. – я бросилась на неё, но Марино перехватил меня за талию, удерживая возле себя. – Пусти! – бушевала я. – Она погубила мой сад! Это из-за неё!..

Но он не отпустил меня. Держал железной рукой. Я бестолково подёргалась и смирилась.

– Зачем? – спокойно и холодно спросил Марино у бывшей невесты. – Зачем ты сделала это? Разве не достаточно ты натворила? Не боишься, что твои чёрные дела переполнят чашу гнева на небесах?

– Я не совершала преступлений! – возразила Козима пылко, и её лицо тоже казалось белой нечеловеческой маской. – Я пыталась вернуть своё! Если кого небеса и накажут, то тебя – за нарушение клятвы.

– Ты сама сделала всё, чтобы он разорвал помолвку! – возмутилась я.

– Это ты сделала всё, – возразила она. – Кариссимо всегда был моим. И всегда будет моим.

– Какой бред! Он никогда твоим не был! И он – мой муж! – я снова начала вырываться из рук Марино.

Синьорина Коза пронзительно взвизгнула и бросилась на меня. В лунном свете блеснул клинок ножа.

Марино отбил её замах легко, одним движением.

Нож упал на землю, в траву, а Козима отшатнулась, хныкая и покачивая ушибленную руку.

– Пошла вон, – сказал мой муж тихо и грозно. – Пока я сам тебя не убил.

Она всхлипнула и затихла, а потом повернулась и бросилась бежать, вмиг исчезнув в темноте.

– Пойдём в Локарно, – сказал мне Марино. – Попытаемся обойти дорогу стороной…

Из темноты раздался пронзительный, полный боли и животного ужаса крик. Это кричала Козима. И вряд ли она притворялась.

Мы с мужем переглянулись и бросились на голос.

Синьорина Коза не успела ускакать далеко. Мы нашли её шагов через пятьдесят. Она лежала на спине, раскинув руки, и лицо было белым-белым, как лужица пролитого молока.

Луна выглянула из-за туч и осветила рукоятку ножа, торчавшую в груди девушки. Слева. Чуть выше сердца.

А вокруг никого не было. Тихо, пустынно…

Я остановилась, прижимая ладони к щекам. В первый момент мне подумалось, что Козима споткнулась, упала и наткнулась на свой собственный нож.

Но ведь нож она уронила там, на берегу…

А может у неё было два ножа?..

Марино наклонился, выслушивая пульс её на шее…

Ещё одна тень скользнула из темноты, раздался глухой удар, и от удара по затылку Марино рухнул поперёк тела Козимы и остался лежать так же неподвижно, как она.

– Два дурака, – сказала тень зло и устало и превратилась… в Ветрувию.

Моя подруга стояла над бездыханными телами, держа круглый увесистый камень.

– Ты что сделала?.. – потрясённо прошептала я. – Ты что сделала?!

– Прибила голубков, – ответила Ветрувия невозмутимо, наклонилась и одним крепким движением вытащила из груди Козимы нож. – Мне жаль, что всё закончилось именно так…

– Жаль?! Ты понимаешь, что говоришь?!

– …а теперь надо прибить и тебя, Апо. Или кто ты там на самом деле?

И Ветрувия шагнула ко мне, поднимая окровавленный нож.

Только что меня пытались убить добрые соседи. Теперь меня собиралась убить та, которую я считала своей подругой. Единственной подругой в этом мире.

Но какое это имело значение, если в двух шагах от меня лежал Марино. И я не знала – жив он или… или уже нет.

Ветрувия вдруг отбросила нож в сторону. И это было неожиданно.

Может, одумалась?.. Пришла в себя?..

Я шагнула вперёд, к своему мужу, но Ветрувия цепко схватила меня за волосы и потащила к озеру.

Она была гораздо сильнее. И хотя я пыталась сопротивляться, бывшая подруга где на пинках, где попросту волоком увлекала меня всё ближе и ближе к Лаго-Маджоре.

Чтобы я не звала на помощь, она ещё и умудрялась зажимать мне рот. И я никак не могла укусить её крепкую, почти мужскую руку.

Ветрувия отпустила меня только на деревянной пристани.

Вернее, не отпустила, а перехватила за волосы половчее, заставляя опуститься на колени. Зато рот мне открыла.

– Помогите! – крикнула я изо всех сил.

Я понимала, что если кто меня и услышит – то только лишь обезумевшие селяне, которые жгли мою усадьбу. Но пусть меня это не спасёт, зато они помогут Марино. Мне не хотелось верить, что люди обезумели настолько, что между делом расправятся со своим героем. С тем, кого вчера считали кумиром.

– Кричи, кричи, – посоветовала мне Ветрувия.

Всё-таки, со мной ей пришлось повозиться, и сейчас она тяжело дышала.

– Когда они придут, – продолжала она, – найдут зарезанную гадину, дохлого красавчика, и решат, что это сделала ты. Из ревности. А потом сама утопилась. От раскаяния.

– Зачем ты хочешь меня убить?! – выкрикнула я ещё отчаяннее. – Мы же с тобой подруги, Ветрувия!

Если кто-то будет рядом, он услышит имя. И сможет сказать об этом на суде… Если суд будет…

– Да брось! Я настоящую Апо утопила – и рука не дрогнула, а уж с тобой-то точно ничто не дрогнет, – Ветрувия хихикнула и с силой пригнула меня к воде, стараясь сунуть в озеро головой.

Я упиралась ладонями в деревянные мостки, и мне казалось, что ещё немного – и у меня сломается шея.

Но слова Ветрувии достигли сознания. Утопила. Настоящую Апо.

– Ты не спасала меня! – воскликнула я, поражённая внезапной догадкой. – Ты хотела меня утопить!

Хватка на моей шее не ослабла, но Ветрувия уже не пихала меня в озеро.

– Да, хотела, – сказала она. – Я ведь думала, что утопила Апо. А тут её выносит на берег. И она живая. Тогда я чуть не свихнулась. Ожившая покойница! Это почище, чем оживший сад!

– Ты решила меня утопить второй раз, но нас увидели крестьяне, – торопливо заговорила я, воспользовавшись неожиданной отсрочкой, – и ты быстро придумала сказать им, что на самом деле хотела меня спасти.

– Да, всё так, – подтвердила она. – А потом поняла, что ты – не Апо. Похожа, но не она. Ческа – дура. Ни о чём не догадалась. Потом только до неё что-то дошло. И остальные тоже не поняли. А я сразу поняла.

– Значит, это ты хотела задушить меня во флигеле? В первую ночь?

– Хотела, – признала она и это. – Но ты чертовски везучая. Может, и правда – ведьма?

– И ты хотела убить меня, когда мы поехали в Сан-Годенцо. Для этого и взяла нож! А вовсе не для того, чтобы обороняться от разбойников!

– Ну, нож взяла не для тебя, – усмехнулась она, продолжая крепко меня держать, – но прибить тебя хотела. После того, как ты продашь варенье. Надеялась с паршивой овцы хоть клочок шерсти выгадать. А ты умудрилась провернуть такое дельце, что убивать тебя стало невыгодно. Зачем мне десять флоринов, когда ты заработаешь мне сотни, тысячи золотых? Я на самом деле незлая, можешь мне поверить. Если бы всё шло, как шло – да живи себе со своим красавчиком. Кому ты мешала? Но этой гадине надо было всё испортить!

– Козиме?..

– Кому ещё? Если бы твой красавчик не шлялся невесть где, а сидел дома, ничего бы этого не произошло. А так… всё погибло. Сад, дом… Но осталось золото в банке. Мне хватит. А от тебя больше никакой пользы.

Она снова пригнула меня к воде, и я завопила в последней попытке её остановить:

– Но ты не сможешь взять золото! Ты мне не родня! Тебе никто его не отдаст!

– Да что ты?

Мои слова повеселили Ветрувию, она даже засмеялась.

– Ты ничего не знаешь, глупышка, – сказала она торжествующе. – Есть завещание. От Апо. И в нём она называет меня единственной своей наследницей.

Марино говорил про завещание…

Завещание от Апо на Ветрувию…

– Оно поддельное! – выпалила я. – Настоящая Аполлинария никогда бы тебе ничего не завещала! Вы и знакомы толком не были!

– Послушай, – Ветрувия потянула меня вверх. – Не считай себя единственной умницей. Ты умная, не спорю. Но слишком задираешь нос. А когда нос задирается, то не замечаешь того, что под носом. Думаешь, я не видела, как ты относишься ко мне? Вот, мол, деревенщина. Ни читать, ни писать не умеет, во всём зависит от меня, держу её из милости…

– Никогда не относилась к тебе так!

– Только я не тупоголовая. Я ещё поумнее тебя. И точно умнее Апо. Она, конечно, была красотка… Но мозгов – как у курицы. Только и умела, что мужчинам головы кружить.

– Вы были знакомы и раньше…

– Были, – подтвердила она со смешком.

– Познакомились в Милане? – я пыталась отвлечь её разговором. – Тогда, когда ты вышла за Пинуччо?

– Раньше, милочка, ещё раньше, – сказала Ветрувия насмешливо. – Мы с Апо были знакомы с рождения. Ведь она – моя сестра. Моя родная сестра.

– Подожди… У Аполлинарии была только сестра Джулия, но она утонула…

– Все думают, что утонула. А она жива. То есть я жива. Правда, теперь я – Ветрувия Фиоре, а не Джулия Дзуффоло. Но так меньше подозрений. И никто не скажет, что я имею какое-то отношение к смерти наших братишек.

– Подожди, – опять попросила я, потому что все события этой страшной истории начали складываться в одну картину. – Получается, ваши братья… Их смерть не была несчастным случаем? Вы с Апо убили собственных братьев? Отравили? Из-за того, что те не отдали вам отцовское наследство?!.

– Почему не отдали? Они отдали. Не пожадничали, – Ветрувия произнесла это, как выплюнула. – Потому что там и отдавать было нечего. Всё спустили, торгаши бездарные. Только и осталось, что десять флоринов. А ты сама знаешь, что десять флоринов – это ничто. Поэтому мы с Апо придумали план – она охмуряет какого-нибудь богатея, потом мы его прикончим и получим наследство. Она вышла за Джианне Фиоре, а я – за его брата. Нам же надо было быть вместе.

– Но ты говорила, отец выдал тебя замуж…

– Говорила. Потому что ты всё равно не знала правды. Проще простого было наврать тебе. Настоящую Апо я бы так не уболтала. Хотя она тоже была такая же доверчивая.

– Да, мы обе доверяли тебе… Получается, когда вы прикончили Джианне, ты убила и свою сестру…

– Ну, что поделать? Каждый сам за себя. Деньги делёж не любят.

Ветрувия – точнее, Джулия, небрежно пожала плечами. Будто говорила, как отрубила голову курице, из которой собиралась сварить суп.

– Но для чего было убивать родных братьев? И для чего изображать собственную смерть? А-а-а… – тут я догадалась. – Ты просто подставила Апо. Она купила яд, она единственная осталась жива из семьи Дзуффоло…

– Ты умная, – похвалила меня Джулия с усмешкой. – И я тоже. Не самой же мне было мыший яд в аптеке покупать. С братьями всё прокатило, но я решила подстелить соломки. И правильно сделала. С Джианне так легко не получилось. Кто же знал, что его вскроют? А ведь не такая важная птица, чтобы заботиться о его смерти… Ещё и деньги успел спустить… Тут мне снова не повезло.

– То есть ты заведомо подставила родню сестру, убила родных братьев, убила какую-то несчастную, которую приняли за тебя, потом прикончила мужа сестры, потом сестру… А… а тот артист? И адвокат?

– Сальваторе узнал меня, – подтвердила Ветрувия. – И он дурак, мог всё испортить. Я вызвала его для разговора и… и всё.

– Но ты была в остерии мастера Зино после ярмарки! Вместе со мной в одной комнате!

– Была. Пока ты не уснула. Пришлось позаботиться, чтобы ты спала крепко.

– Мята, которую ты заварила…

– Точно. Я ведь дочь аптекаря. И там, где мои братишки ловили ворон, я смотрела и запоминала. Только папаша не захотел сделать меня наследницей. Всё отдал этим остолопам. А они и лавку обанкротили, и деньги спустили.

– А что насчёт адвоката?

Джулия-Ветрувия сама не заметила, как ослабила хватку, рассказывая о своих злодеяниях, и я осторожно привстала, упираясь в мостки и потихоньку отползая подальше от края.

– Он так не вовремя притащился, – пожаловалась она. – Я выхожу из остерии – и прямо с ним, нос к носу!.. Синьор Амброджолло! Который Арриго! Не ждали!.. Он искал Апо. Конечно, меня не узнал, потому что когда Апо составляла завещание, я старалась не попадаться адвокатишке на глаза. Но вот тебя бы он тоже не узнал. На это у него мозгов бы хватило. Да и меня бы выдал… Ведь в завещании Апо было указано имя Ветрувии Фиоре. Вы с красавчиком сразу бы меня раскусили.

– Поэтому ты и не пришла на мой суд, – медленно произнесла я, собираясь с силами, как спортсмен перед решающим финальным броском. – Поняла, что Марино вызвал свидетелей из Милана, и боялась, что они тебя опознают.

– Красавчик тогда навёл переполох, – согласилась Джулия. – Он тот ещё проныра… Но и на проныру найдётся камень или нож.

– Тогда почему ты не ударила меня ножом там, возле них? Так было бы проще.

– Проще, – Джулия хмыкнула. – Только тогда сразу станет ясно, что тут не обошлось без кого-то четвёртого. А мне лишний шум не нужен.

– Как с Ческой? – сказала я наугад. – Она ведь не просто так утонула?

– Надоела она мне. Вывела из себя. Особенно когда я узнала, что это она подбросила яд. Вместе с соплячкой Барбьерри. Знала бы – раньше им шеи свернула. Надо было гнать их всех сразу. И Ческу с дочерьми, и старуху Андрэа. И Пинуччо туда же! Тупые, все тупые. Зато мнят о себе!..

«Тётушка Андрэа тебя раскусила, – мысленно ответила я ей. – Жаль, что не сказала о своих подозрениях мне».

– Эх, не везёт мне… – Джулия вздохнула так искренне, что я посмотрела на неё с невольным удивлением. – Только жизнь начала налаживаться, и снова надо начинать заново… Сколько ещё могли бы заработать! Не на Милан, на Рим бы хватило! И снова ни с чем…

– Что же ты за женщина такая? – поразилась я. – Переживаешь о деньгах, когда на твоей совести столько людей… У тебя сердце есть?

– Сердце? – сразу ожесточилась она. – Какое сердце? Ты о чём? Кому-то всё достаётся на блюдечке, как тебе и Апо, а я вынуждена сама отвоёвывать своё место в этой жизни. Думаешь, приятно было получать тумаки от Чески и изображать из себя дуру? И терпеть рядом слизняка вроде Пинуччо? И даже с тобой… Ты только и делала, что порхала, как пташка, от мужика к мужику, пока я трудилась, как каторжная, вот этими самыми руками! – тут она отпустила меня и потрясла перед моим лицом «вот этими самыми руками».

Я впервые заметила, какие у неё короткие, толстые пальцы. И ладони – как две сковородки.

Больше ждать я не стала. Толкнула её в грудь изо всех сил, отправляя в озеро. Пока будет выбираться, успею убежать…

Но я недооценила Джулию. Падая с мостков, она успела ухватить меня за рукав.

Даже не успев вскрикнуть, мы упали в воды Лаго-Маджоре, казавшиеся ночью почти чёрными, утратившими свою лазурную прозрачность.