Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 2

Глава 15

Люди расступились, пропуская вперёд того, кто вызвался состязаться с Марино. И это был маэстро Бартеломо Фурбакьоне, хозяин остерии «Манджони». Теоретически – уже не существовавшей остерии.

Его встретили презрительным улюлюканьем, а маэстро Зино полез с кулаками. Его оттащили, но он крикнул синьору Фу:

– Не дури, Бартеломо! Ты проиграл! Всё честно!

– Нечестно! – огрызнулся хозяин «Манджони». – Я утверждаю, что эта женщина – ведьма! – он ткнул пальцем в мою сторону. – Из-за неё я потерял своё дело! И двадцать тысяч будут мне очень кстати!

Раздались крики негодования, но синьор Фу сделал вид, что ему всё «фу». Зато Барбьерри так и заюлил вокруг него.

– Двадцать тысяч флоринов! – бормотал он, похлопывая повара по плечам и по спине. – Даю слово! Двадцать тысяч, если победишь!

– Маэстро, вы поступаете нечестно, – произнёс Марино. – В вас говорит злость и ненависть. Они плохие советчики на Божьем суде.

– Ха! – выдал синьор Фу в ответ и снял куртку, бросив её прямо на пол.

Теперь, когда мужчины стояли друг против друга, особенно бросалось в глаза, насколько повар больше и, наверное, сильнее. Роста они были одинакового, но Фурбакьоне был гораздо толще Марино. И руки у него были, как две лопаты. Если они будут драться…

– Марино, не глупи! – я бросилась на шею Марино, цепляясь за него и пытаясь увести в сторону. – Он сильнее тебя!

Кто-то ахнул в наступившей тишине, а Барбьерри громко и презрительно сказал «бесстыжая» в очень, очень грубой форме.

Но я испугалась не всеобщего осуждения. Я боялась, что сейчас Марино оттолкнёт меня и полезет геройствовать в заведомо провальном деле.

– Не надо, Мариночка! – лепетала я. – Мы что-нибудь придумаем… Не надо никакого испытания…

И тут он погладил меня по голове. Как маленькую девочку, которая испугалась бабайки под кроватью.

– Выигрывает не тот, кто сильнее, – сказал Марино.

Он говорил только мне, но все услышали. И увидели, конечно. Потому что все смотрели на нас. И слушали, затаив дыхание.

– Побеждает тот, кто прав, – продолжал Марино. – Кто против нас, если с нами Бог? И… – тут он чуть нахмурился, отчего между бровей пролегла морщинка, и очень старательно выговорил: – русские не сдаются.

Он произнёс это с таким чудовищным акцентом, так перевирая звуки, что я засмеялась сквозь слёзы.

Ну что делать с этим невозможным человеком? Прибить на месте? Унести в зубах, спасая от опасности? Но я даже саму себя унести не могла. И теперь мне только и оставалось, что положиться на своего защитника. На своего рыцаря. Кто бы мог подумать, что такие существуют на самом деле, а не в старинных романах Жозефа Бедье?

Я отпустила его – нехотя, медленно, но отпустила. Потому что когда мужчина идёт воевать, женщине только и остаётся, что стоять в стороне, ждать его и… молиться.

И снова, как во время болезни Марино, я вспоминала всё, что только могла вспомнить. Как меняется человек, когда опасность грозит любимому существу. Как я изменилась… За такое короткое время…

– А я утверждаю, – сказал мой рыцарь, оборачиваясь к маэстро Фурбакьоне, – что эта женщина – невиновна. Она не отравительница, не колдунья, и я готов поклясться в этом перед небесами.

– Ха! – ответил хозяин «Манджони».

Участникам разрешили сбегать до отхожего места, чтобы облегчиться, потом священник дал поцеловать им крест, прочитал молитву, а маэстро Зино вполголоса рассказывал мне условия испытания.

Двое становятся, сложив руки на груди крест-накрест, и побеждает тот, кто простоит дольше.

– Бывает, по неделям стоят, – рассказал мне маэстро Зино с благоговейным ужасом, – а бывает, что оба падают замертво. Я, правда, не видел…

– Что за варварство? Какая дикость! – перепугалась я, но повар посмотрел на меня с ещё большим испугом.

– Да что вы такое говорите, синьора! – воскликнул он шёпотом. – Это же вернейшее средство выявить правду!

На этот счёту меня было своё мнение, но вряд ли я могла сейчас что-то изменить.

Сколько человек сможет простоять неподвижно? Три часа? Четыре? Сутки?.. Я понятия об этом не имела. Но время пошло, и теперь оставалось только ждать. Зрителей было много, но они всё время менялись. Кто-то убегал по своим делам, через пару часов возвращался. Судья пообедал, не сходя с рабочего места, и отлучился в полдень «поспать часок, пока жара». Я сгрызла кусок хлеба и сыра, поделившись с маэстро Зино, а поединщики стояли. Неподвижно, молча, не опуская рук.

Я вдруг подумала, что если руки подняты – это тоже плохо. Это вредно, это опасно для здоровья… Но часы на ратуше отсчитывали час за часом, и никто не желал уступать.

– Двадцать тысяч! Двадцать тысяч!.. – время от времени напоминал Барбьерри.

Ближе к вечеру синьор Обелини начал зевать, меня тоже клонило в сон. Сейчас бы на виллу «Мармэллата», чтобы банька горячая, а потом в свою комнату, где на окнах белые занавески… И чтобы вечер был нежно-медовый, напоенный запахом трав и ягод, нагретых за день солнцем…

Но я запрещала себе даже думать об этом.

Потому что мой рыцарь продолжал отстаивать мою честь, мою жизнь – отстаивать в буквальном смысле слова.

Но это безумие… средневековье и безумие…

Иногда я вставала и прохаживалась вокруг своей скамейки, чтобы размяться.

А вот Марино стоял неподвижно. Даже не шелохнулся. Как можно стоять столько времени, когда даже сидеть столько времени не получается?!.

Но синьор Фу тоже стоял. И лицо у него было торжественно-мрачным. Похоже, он был намерен, и в самом деле, упасть замертво, но не проиграть. Только на синьора Фу мне было трижды «тьфу». А вот Марино…

День подошёл к вечеру, стало смеркаться, принесли свечи. Судья клевал носом, и когда ударил вечерний колокол, сладко захрапел. Только зрителей меньше не стало, наоборот – прибавилось. Теперь они лезли даже в окна. Не знаю, на чём или на ком они стояли, но даже окна были заняты головами в три этажа. Похоже, все хотели досмотреть представление до конца. Я слышала, как опять делали ставки – кто выиграет, кто проиграет, и сколько это будет продолжаться.

Время шло, и после полуночи мне стало казаться, что этот кошмар никогда не кончится. А может, это всё не наяву? Всё мне снится? А на самом деле я у себя в квартире, что осталась от бабушки… И на полке стоят баночки с вареньем…

Я встряхнула головой.

Надо же, чуть не задремала.

Но спать нельзя.

Потому что Марино продолжал стоять. И поспать ему точно не удастся. Даже в туалет не сходишь… Когда это закончится? Когда закончится?.. Закончится ли когда-нибудь?..

Мне очень хотелось посмотреть ему в лицо, но он стоял спиной ко мне, и я боялась его отвлечь. А может, наоборот, надо с ним поговорить? А если не разрешат?..

Я слышала, как переговариваются любопытные, слышала сопение синьора Фу, тяжёлые вздохи маэстро Зино, который боялся глаза закрыть, чтобы противник не обманул в который раз, ещё слышала бормотание Барбьерри, который шептался о чём-то с зевающим Обелини, но почему-то видела совсем не зал суда, а свою усадьбу «Мармэллата». Мы с Марино шли по саду, держась за руки, и апельсиновые деревья тянули к нам ветки, на которых висели плоды – как маленькие оранжевые солнышки…

От дикого многоголосого вопля я чуть не свалилась на пол.

Всё-таки задремала!..

Испуганно вскочив, я увидела прямую, стройную фигуру Марино. Он стоял, как каменный столб. А на полу перед ним лежал синьор Фурбакьоне, раскидав руки и ноги.

– А! Что я говорил! – орал маэстро Зино в полном восторге. – Вернейшее средство! Марино Марини – герой! Сегодня всем выпивка бесплатно!!

Судья вскочил, хлопая спросонья глазами, и заорал ещё громче:

– Обвинения сняты! Зино! Мне столик возле окна!..

Каким-то образом мы с Марино оказались рядом, и я не могла вспомнить – я к нему подбежала, или он схватил меня за руку. Но мы были вместе, совсем близко, и наши пальцы переплелись. А потом он схватил меня за талию, потому что толпа просто-напросто вынесла нас на площадь, и я бы сто раз потерялась по дороге, если бы он меня не держал. Крепко-крепко.

Вокруг кричали, шумели, смеялись и пели, а я видела только лицо моего рыцаря – усталое, осунувшееся, но он улыбался мне и смотрел ласково.

– Сумасшедший!.. – только и сказала я.

В меня с налёта врезалась Ветрувия, сгребла в охапку и сделала то, чего не осмелился Марино – расцеловала меня в обе щеки раз десять.

– Как я рада!.. Как рада!.. – кричала она мне в ухо, потому что иначе в таком шуме я бы её не услышала. – Я не успела! А я так торопилась!.. Красавчик велел мне быть в суде вместе с Ческой, а остальных держать, чтобы носа не высовывали!.. Но этот дурак Пинуччо что-то взбрыкнул! Из-за него провозилась!..

– Марино сказал прийти тебе и Ческе? – крикнула я ей в ответ, взглянув на своего адвоката, который с невозмутимым лицом тащил меня через толпу.

Собственно, тащил уже меня и Ветрувию, иначе нас точно бы затоптали.

– Да! Сказал, чтобы рассказали всё, как было! И чтобы Ческа точно пришла! Но зачем? Она же там, наверное, наговорила гадостей!.. Змея проклятая!..

– Наговорила, – сказала я, снова посмотрев на Марино – взволнованно, с благодарностью.

Значит, он предусмотрел даже это. Знал, что обязательно появятся монахи, что нужны будут показания Чески, как меня выловили из реки… Ну что за умница этот мужчина!..

Людское море внесло нас в остерию «Чучолино э Дольчецца», и вскоре я сидела прямо на стойке, за которой носился маэстро Зино, соображая быструю закуску, а Марино стоял рядом, принимая поздравления и чокаясь со всеми кружкой, в которой была вода, а не вино.

Откуда-то появились музыканты, зазвучали скрипки и флейты, и Фалько запел звонким, как самая звонкая флейта, голосом, приплясывая и размахивая шапкой, а Ветрувия выскочила танцевать с ним, стуча каблуками новых туфель. Кружева её нижних юбок сияли ослепительной белизной, и я подумала, что Пинуччо не зря «взбрыкнул». Теперь Ветрувия выглядела совсем иначе, чем когда мы только познакомились. И дело даже не в новой одежде…

Впрочем, Пинуччо уже не взбрыкивал, а сидел вместе с мужчинами за столом и отбивал ладони, хлопая танцорам.

Миммо и Жутти не утерпели и тоже пошли плясать. Судя по тому, как они стреляли глазами, больше чем танцы их интересовали кавалеры.

– Посмотрите-ка, кто пришё-ё-л! – завопил вдруг маэстро Зино, уткнув кулаки в бока. – А кто вас сюда зва-а-ал?

К стойке вышли Леончини и Пьетро. Оба понурившиеся, комкая в руках шапки.

– Что притащились? Что надо? – надрывался маэстро Зино, перекрикивая визжащие скрипки.

Пьетро что-то сказал, не поднимая глаз, и хозяин остерии расхохотался.

– Ах, на работу принять?! Пусть тебя этот враль Фурбакьоне нанимает! Будете на пару милостыню у церкви просить! А ты – за ними следом, молокосос! – это он крикнул уже в адрес Леончини. – Вашу забегаловку я закрою и ключ в канал выброшу!

– Маэстро! Маэстро! – я спрыгнула на пол и успокаивающе похлопала синьора Зино по руке. – А может, и не надо закрывать «Манджони»? Сделайте его филиал… сделайте его своей второй остерией? Две остерии лучше, чем одна. Сможете накормить в два раза больше посетителей. А там и третью остерию откроете – в Локарно, а то и в Милане.

Идея поразила повара до глубины души. Он на мгновение задохнулся от переполнивших его чувств, а потом так гукнул, что у меня заложило левое ухо, которым я была ближе к нему.

– А что?! Почему бы и нет? – было видно, что маэстро Зино в мечтах уже работал на два заведения, и открывал третье в Милане. – Почему бы и нет? Тут буду работать сам, а там… Кого посоветуете там поставить, синьора? – обратился он ко мне. – Пьетро – трус, конечно, а молокосос – спесивец, но оба далеко пойдут. Да и я столько Пьетро учил…

Я задумалась лишь на пару секунд.

– Берите Леончини, – сказала я. – Пьетро уже показал себя не только трусом, но и предателем. Таким верить нельзя. А Леончини ещё можно поверить. Вдруг выйдет толк?

Леончини поднял голову и посмотрел на меня, словно не веря собственным ушам. Пьетро, наоборот, сгорбился ещё больше, и ещё больше помрачнел.

– Ваша правда! – согласился маэстро Зино. – Предателям верить нельзя. Предал раз, продаст и второй. Я тебе разбитые яйца никогда не забуду, – он погрозил Пьетро кулаком. – Вон пошёл! Даже поварёнком не возьму! А ты… – он повернулся к Леончини.

Я не стала слушать, о чём разговор пойдёт дальше.

Пока никто не смотрел в мою сторону – выскользнула из остерии, где было жарко и пахло вином, и жареным мясом, и совсем не удивилась, когда следом вышел Марино.

Снаружи было прохладно, темно и тихо, только горел одинокий фонарь на площади, а в небе висел месяц, похожий на толстый ломоть жёлтого коровьего сыра.

– Устала, – сказала я, хотя Марино ничего не спрашивал. – Хочу домой, вымыться и спать неделю. А ты как?

– Примерно, так же, – ответил он, и даже в тусклом свете месяца я заметила, что он улыбается.

– Спасибо тебе, – я благодарила его в который раз, но сейчас впервые почувствовала неловкость. – Я… даже не знаю, что сказать… Не надо было так рисковать собой… Но спасибо, что ты мне поверил…

– Это ты мне поверила, – сказал он. – В меня поверила. В мои силы. Как я мог тебя подвести?

– Марино, я…

Ну вот что тут скажешь?! Что тут, вообще, можно сказать? Только помолчать и расплакаться от обиды, что такое сокровище достанется какой-то там Козе.

Из остерии донеслись звуки музыки – скрипки заиграли особенно пронзительно. Судя по грохоту, народ помогал музыкантам ещё и стуча кружками по столам.

А здесь, на улице, было тихо. И мы с Марино стояли совсем рядом, но всё равно между нами была стена.

До нас донеслось задорное женское «эйя! эйя!», которому вторили мужские одобрительные возгласы. В остерии было весело и шумно, а мы с Марино молчали. Он глядел на меня, а я, избегая его взгляда, смотрела на реку, в которой отражался месяц.

Вода была неподвижной, и весь ломтик «сыра» виделся чётко, как нарисованный. Но вдруг он померк, а потом появился – будто что-то чёрное промелькнуло над водой.

Летучая мышь?..

Я успела поёжиться, а потом поняла, что это была тень. Кто-то прошёл по мосту. С этой стороны на ту сторону.

Человек шёл немного неуклюже, чуть прихрамывая, и хотя он кутался в накидку, прикрывая голову, я сразу узнала эту хромающую походку.

– Это же синьора Франческа, – шепнула я Марино, указав на фигуру. – Куда это она? Топиться со злости, что ли?

Но топиться Ческа явно не собиралась. Она миновала середину моста и ускорила шаг.

– Вот это уже интересно, – сказал Марино и велел мне: – Иди в остерию, и чтобы до утра оттуда ни ногой.

– А ты?..

– А я прослежу за твоей родственницей. Куда это она решила прогуляться в такую пору.

– Опять решил геройствовать в одиночку? – возмутилась я всё так же шёпотом. – Ну нет! Пойдём вместе. Мне тоже интересно, куда моя свекровка гоняет по ночам.

– Иди в остерию… – начал Марино, но я его перебила.

– Слушай, рядом с тобой – самое безопасное место, – сказала я твёрдо. – Оставишь меня одну, и кто защитит, если придёт синьор Медовый кот со стражей? А? Никто, кроме тебя. К тому же, Ческа – она не страшная. Если что, мы убежим, и я обещаю, что буду бежать быстрее тебя.

Марино хмыкнул, но спорить не стал, и мы быстрым шагом прошли через мост, стараясь не приближаться к Ческе слишком близко, но и не терять её из виду.

Когда пошли по улицам, Ческа пару раз оглядывалась, но мы успевали спрятаться в тени, и она нас не замечала.

Остановилась она у статуи святого Годенцо в портике, и мы с Марино замедлили шаг, прижавшись к стене.

В первое мгновение мне показалось, что статуя ожила и шагнула навстречу Франческе, но потом я разглядела, что это был человек, с головой закутанный в плащ.

До нас донеслось бормотание Чески, она протянула руку, глухо звякнули монеты.

– Здесь мало! Только три флорина! – Ческа возмущённо повысила голос. – А вы обещали тридцать!

– Тридцать – если кондитершу казнят! – раздалось в ответ не менее возмущённо. – Её казнили?! Она жива-здорова, ещё и почести ей, как героине! Тебе что было приказано? Подбросить яд в дом! Какого чёрта ты бросила его под крыльцо?

– Меня змея укусила!.. Там дьявольское место, вы же знаете!..

– Вот когда кондитерша сдохнет, тогда и придёшь за остальными деньгами. Хоть сама её придуши! А пока…

Я несмело посмотрела на Марино. Голос человека в плаще невозможно было не узнать.

Козима.

Нежная синьорина Козима. Невеста. Жертва. Чистая и невинная, жестоко и подло отравленная… Только не похожа Коза на отравленную. Вон как скачет. Сейчас она торговалась, требуя моей смерти. И египетский персик, похоже, её рук дело.

В то время, как я смотрела на Марино, он не отрывал взгляда от своей невесты. Лицо его при свете месяца было бледным и застывшим, как у мраморной статуи. А потом он просто вышел из тени и остановился на расстоянии десяти шагов от женщин. Те спорили так яростно, что не сразу его заметили.

Первой замолчала Козима.

Ческа озадаченно замолчала, медленно оглянулась и… припустила по улице, припадая на больную ногу.

Коза никуда не побежала. Стояла, вцепившись в свой плащ.

– Я сделала это, потому что люблю тебя, кариссимо, – сказала она быстро.

– Так любишь, что пошла на подлог и убийство? – спросил Марино в ответ.

– Я никого не убивала!.. – запротестовала она.

– Ну да, просто заплатила, чтобы за тебя убили другие, – кивнул он и добавил: – Но я тебе даже благодарен.

Козима удивлённо высунула голову из-под плаща. Лицо её тоже казалось белым и застывшим, но не как у мраморной статуи, а как маска комедиантов, у которой чёрные дыры вместо глаз и рта.

– Теперь я со спокойной совестью могу разорвать нашу помолвку, – продолжал Марино.

Просто удивительно, как в этот момент у меня не взорвалось сердце. Я вынуждена была прижаться спиной к стене, чтобы не упасть.

Разорвать помолвку.

Разорвать помолвку с Козой!

Не верю, что услышала это…

– Не верю, что ты это говоришь! – откликнулась Козима эхом. – Милый, дорогой… я ведь ради тебя…

Она бросилась к Марино на шею, но он не позволил себя обнять, удержав её на расстоянии.

– Я знал, что твой отец подговорил горшечников сорвать продажи синьоре Фиоре, – сказал он. – Знал, что потом он строил козни против неё. Но ты… Такого я от тебя не ожидал. В подлости ты превзошла даже отца. Теперь я свободен ото всех обязательств в отношении твоей семьи.

– Марино!.. Ты не посмеешь!.. – взвизгнула она так, что по ту сторону стены залаяла собака. – Ты поклялся!

– Уже посмел, – сказал он. – Небеса знают всё и простят мою клятву.

Он повернулся к невесте спиной и пошёл ко мне.

Ко мне пошёл!..

Я с трудом смогла вздохнуть и тоже шагнула к нему.

Козима заметила меня, белая маска её лица исказилась – будто сломалась посередине, и синьорина помчалась по улице вслед за Ческой, и только плащ всплеснул, исчезая в темноте.

– Марино… – только и смогла сказать я, когда мы с ним встретились.

Встретились, и в следующую секунду уже целовались. Так, будто от этого поцелуя зависели наши жизни. Ну, моя-то точно зависела – только после поцелуя я смогла дышать нормально.

Обхватив Марино за пояс, я прижалась к нему, уткнувшись лбом ему в грудь, и думала, что теперь никогда не отпущу этого мужчину. Вот даже на шаг от себя не отпущу.

Он тоже держал меня – за плечи, и тоже крепко, но дышал рвано и тяжело, и говорил сбивчиво.

– Обвенчаемся завтра же, – он целовал меня в макушку короткими поцелуями, – завтра же. Нет, зачем завтра? Обвенчаемся сегодня же. У нас нет родных, не у кого спрашивать благословения.

– Сегодня? Но сейчас ночь!

– Ничего, Пеппино и Джузеппе будут свидетелями. Они не откажутся. А я не могу больше ждать. Даже ночи не могу.

– Ты сумасшедший, – сказала я и засмеялась. – Правильный и немного сумасшедший.

– Совсем сумасшедший, – ответил он. – Сошел с ума с тех пор, как тебя встретил. Но ты согласна? Обвенчаться? Сейчас же?..

– Марино, – я подняла голову, привстала на цыпочки и взяла его лицо в ладони. – Не глупи. Не надо никого беспокоить. Ближайшая церковь в Локарно. Куда ты собрался ехать в такой час, да ещё тащить с собой старика? Давай побудем сегодня двумя сумасшедшими. Пожениться можно и завтра. А сегодня сойдём с ума окончательно.

– Окончательно?.. – переспросил он, и голос его прозвучал неожиданно тихо и хрипловато.

– Окончательно и бесповоротно, – заверила я его. – Пойдём к тебе. Ты ведь не в адвокатской конторе живёшь? Дом-то у тебя есть? А в доме – кровать?..

Договорить я не успела, потому что Марино набросился на меня с поцелуями. С дикими, бесстыдными, умопомрачительными поцелуями.

Месяц спрятался в тучи.

Будто ему стало стыдно подглядывать за нами.

Мне тоже должно было быть стыдно. За то, что я делала.

Я даже не заметила, в каком доме живёт Марино, даже не посмотрела, какая здесь обстановка, даже не спросила – один он живёт или нет. Не говоря о том, что надо было остановиться или хотя бы притормозить, соглашаясь на любовь без предохранения, и что хорошо было хотя бы ополоснуться перед тем, как лечь в постель – после дня готовки на улице и ночи в тюрьме, и ещё одного дня в судебном зале.

Но всё это сейчас казалось таким неважным.

Важны были только губы самого прекрасного мужчины на свете, когда он целовал меня. Впрочем – нет. Не только губы. Важны были и руки, которые он пустил в дело сразу же, едва мы переступили через порог, и за нами закрылась дверь.

Сначала мы честно пытались куда-то идти, но постоянно натыкались то на косяки, то на мебель, а потом я попросту остановилась и начала раздевать Марино – посреди комнаты, при желтоватом свете месяца.

Потому что самым важным для меня сейчас был этот человек – весь, целиком, без остатка. Человек, которого я, наконец-то, получила в своё полное и безоговорочное владение. Вернее, я получила его, а он получил меня…

Мы раздевали друг друга, путаясь в одежде, смеялись и тут же забывали о смехе, снова начиная целоваться.

Когда Марино остался без нижней рубашки, я оторвалась от его губ и прошлась поцелуями по его шее, спустилась к груди, наслаждаясь его то ли вздохами, то ли стонами… Что-то со мной случилось в эту ночь, потому что я совершенно забыла, что мы с ним из разных миров, что он младше меня на пять лет и одновременно старше на шесть веков, и что в его мире женская любовь чаще всего заканчивается очень печально.

Но для меня не было двадцать первого века, не было пятнадцатого, а был только он – мой Марино. Только мой. Целиком и полностью мой.

И сейчас было немного смешно вспоминать, как я вздыхала после поцелуя в сундуке или нашего объяснения ночью в саду. Раньше это казалось головокружительным романтическим безумством, но только теперь я поняла, что такое – настоящее безумство.

Когда с моего героя свалились на пол штаны, я тоже куда-то повалилась – спиной на твёрдую, широкую поверхность, которую остатками здравого разума определила, как стол. Что-то упало, кажется, даже разбилось, но ни я, ни Марино не обратили на это внимания.

При свете месяца я видела только стройный мужской силуэт и непокорную копну кудрявых волос. Ещё я видела свои голые колени, широко разведённые, и успела удивиться – когда это я успела снять юбку и бельё заодно.

Марино наклонился ко мне, схватил за плечи, опалил щёку горячим дыханием, а потом всё произошло – быстро, вдохновенно… И стало ясно, что мы подходим друг другу, как… как… Идеально подходим, вобщем…

И в который раз я поняла, что ничего не знала об этой жизни. Ничего не знала о любви, ничего не знала о наслаждении. Потому что теперь это было, как песня. Как стихи, которые читаешь под музыку.

Хотя стихов, конечно же, никто не читал. Даже я мысленно не читала.

Я слышала прерывистое дыхание Марино, его сбивчивый шёпот, звуки наших поцелуев, поскрипывание стола… Снова что-то упало и покатилось по полу… Потом я простонала, хватая своего любимого за шею, выгибаясь в его руках, заставляя его вжаться в меня… А потом разом потеряла все силы, и как в полусне слышала его гортанные вскрики и чувствовала его движение возле меня… во мне… Потом он упал мне на грудь, уткнулся лицом мне в шею, и я обняла его, ловя последние сладкие судороги – и его, и мои…

Когда мы немного пришли в себя, и Марино нехотя от меня оторвался, тяжело дыша и приподнимаясь, уперевшись руками, я не удержалась и дёрнула его за кудри.

– Ах ты, мальчишка!.. – прошептала я, потому что голос меня не слушался. – Ах ты!..

Он помог мне сесть и снова обнял – крепко, целуя в висок, и грудь у него ходила ходуном.

– Не знаю, чего хочешь ты, синьор Марино, – зашептала я ему, – но я снова тебя хочу! Только теперь всё будет по-моему!

Он не ответил, а просто подхватил меня на руки и куда-то понес. Кажется, мы поднимались по лестнице, но я не была в этом уверена.

Зато вскоре я лежала на постели, и мой самый прекрасный в мире мужчина склонился надо мной, щекоча мне кудрями щёки.

В этот раз мы долго целовались – медленно, пробуя друг друга на вкус уже без спешки, без опаски, наслаждаясь каждой секундой, каждым мгновением.

Месяц стыдливо выглянул жёлтым краешком из-за оконной рамы, но тут же спрятался. А мы продолжали целоваться, и я потихоньку меняла правила нашей игры, укладывая Марино в постель на спину, а сама устраиваясь сверху.

Голос у него прорезался, когда я поцеловала его в пупок, а потом спустилась ниже.

– Ты что делаешь?! – еле выговорил он, хватая меня за волосы, за плечи.

– Соблазняю тебя! – ответила я, перехватив его руки.

– Боже мой!.. – только и простонал он, позволяя мне играть главную роль в этот раз.

Боюсь, я окончательно потеряла и соображение, и честь, и совесть этой ночью. Всё остальное перестало существовать, и весь мир сжался до пределов этой комнаты, этой постели. И я снова и снова ласкала Марино, позволяла ему ласкать меня в ответ, и отбросила всякую стыдливость и все приличия.

Уже перед рассветом, когда небо в окне стало серым, с лёгкими переливами розового перламутра, мы с Марино лежали рядышком на узкой кровати, укрывшись одеялом поперёк, так что на ноги длины не хватало, и мой дорогой мужчина, поглаживая меня по голове, играя моими волосами, пробормотал то ли с ужасом, то ли с восторгом:

– Какой же я грешник!..

Я рассмеялась, устраиваясь на его плече поудобнее, и, чувствуя себя абсолютно счастливой, ласково сказала по-русски:

– Какой же ты дурак!

– Что? – переспросил он сразу. – Что ты говоришь?

– Люблю тебя, говорю, – ответила я уже на итальянском.

– И я тебя… – он поцеловал меня, а потом начал подниматься с постели.

– И куда это вы собирались, синьор?! – так и подскочила я. – Ещё петухи не пели! Какие у вас дела так рано?

– Как – какие? – он посмотрел мне в лицо, коснулся кончиками пальцев щеки, коснулся моих губ, а потом очень серьёзно добавил: – Мы едем в Локарно. Чтобы нас обвенчали сразу с утра.

Через час мы ехали вдвоём на одной лошади по пустынным улочкам Сан-Годенцо. В это утро город не торопился просыпаться. Мы встретили только одного мастерового, который шёл вразвалочку, зевая на каждом шагу. Похоже, он только-только возвращался домой, а ночевал совсем в другом месте.

Увидев нас, мужчина остановился, вытаращив глаза.

На коне был надет только потник, без седла, и я сидела впереди, свесив ноги на одну сторону, а Марино держал узду и обнимал меня.

– Доброе утро, синьор Бертони, – поздоровался он с мастеровым так чинно, будто встретился с ним в суде. – Я бы на вашем месте поторопился. Синьора Азельма не любит, когда вы слишком пьянствуете.

– Ага… – ошарашено ответил тот, провожая нас взглядом, но не утерпел, догнал и спросил: – А куда вы едете, синьор Марини?

– В Локарно, – так же спокойно ответил Марино. – Собираюсь сегодня обвенчаться с синьорой Аполлинарией.

– Ага… – выдал синьор Бертони не менее потрясённо.

Он помчался по улице быстрее коня, свернул за угол, и вскоре мы услышали крик:

– Азельма! Азельма! Иди сюда!.. Скорее!..

– Ты зачем сказал про венчание? – спросила я, очень уютно устраиваясь в объятиях Марино. – Ты понимаешь, что через час об этом узнает весь город? Сплетен будет…

– Да плевать, – ответил он с совершенно русской невозмутимостью.