Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 2

Глава 17

К озеру мы с Марино бегали не раз, и не два. И даже не три.

Обычно он возвращался в сумерках, я встречала его возле ворот, он спрыгивал с коня, обнимал меня и целовал, мы шли к дому, держась за руки, и Марино рассказывал, как прошёл его день, а я – как прошёл мой.

Пока он рассёдлывал коня и кормил, я накрывала стол на террасе, зажигала свечи, и становилось уютно-уютно, как в затянувшемся отпуске.

Потом Марино мылся и переодевался, потом мы ужинали вдвоём, потому что Ветрувия успевала к этому времени убежать к себе в комнату, пожелав нам спокойной ночи.

А потом мы с моим мужем снова шли, взявшись за руки – по зарослям олеандра, за зелёную изгородь, окружавшую виллу «Мармэллата», и что там происходило в этих зарослях, я постеснялась бы рассказывать. Но вспомнить было приятно. И я вспоминала – весь следующий день до вечера, пока возилась с садом и вареньем, пока ждала мужа, мечтая поскорее его увидеть. Ветрувия посмеивалась надо мной, потому что когда окликала меня, я отзывалась только на второй или третий раз.

Синьора Франческа так и не вернулась, хотя её искали – без особого энтузиазма, надо сказать. А вскоре нам стало известно, что семья Барбьерри переехала в Милан. И об этом тоже никто из нас не сожалел.

Неделя прошла в сладостном угаре, и каждый день был прекраснее предыдущего. И хотя всем известно, что ничто не вечно, я упорно гнала от себя мысль, что это когда-то должно закончиться.

В воскресенье мы отправились в церковь, и впервые я не зевала от скуки во время службы и проповеди, потому что украдкой смотрела на Марино и радовалась, какой красивый у меня муж.

Я смотрела на него, а он молился с таким серьёзным и сосредоточенным видом, что мне впору было снова стыдиться – за своё легкомысленное отношение к высшему.

В этот день мы решили съездить в Сан-Годенцо. Проведать маэстро Зино, поесть в его остерии, а потом уединиться в доме Марино и проваляться в постели целый день.

Маэстро Зино расширил террасу возле остерии, и поставил специально для нас столик в стороне ото всех. Мы ели потрясающе вкусные пельмешки в сливочно-сырном соусе, смотрели на залитую солнцем реку, и Марино поглаживал мою руку и смотрел так, что у меня сердце переворачивалось.

На десерт нам подали молочное желе, политое апельсиновым и смородиновым вареньем, и мы кормили друг друга с ложечки и обсуждали, какое варенье больше подходит к молочной сладости, что лучше оттеняет вкус – сладковатая кислинка апельсина или терпкость чёрной смородины.

Утро понедельника у Марино было свободным, поэтому он повёз меня на виллу, хотя я вполне могла бы уехать на повозке от остерии «Чучолино э Дольчецца» – помощник маэстро Зино как раз отправлялся за новой партией варенья.

Но я понимала, что моему мужу просто не хочется расставаться со мной так же, как мне не хочется расставаться с ним.

Когда мы подъехали к вилле, там нас ожидал сюрприз. Вернее – гость. И не сказать, чтобы этот гость был приятным.

Возле ворот, держа в поводу коня, нас поджидал миланский аудитор синьор Банья-Ковалло.

– А я собирался ехать к вам в Сан-Годенцо! – встретил он нас такими словами вместо приветствия. – Вы знаете, что семья Барбьерри уехали? Им каждую ночь мазали навозом ворота.

– Подозреваете, что это наша работа? – вежливо поинтересовался Марино, помогая мне слезть на землю и спрыгивая сам.

– Нет, совсем нет! – разуверил нас Медовый Кот. – Вы бы не стали так мелочиться. Но, признаться, я был очень удивлён, узнав, что вы расторгли помолвку, синьор Марини. Получается, нарушили слово?

– Такой вот я непостоянный, – усмехнулся Марино, крепко держа меня за руку. – Думаю, вы понимаете, что человек подобного морального облика не подходит для службы у его светлости герцога.

– Ну, допустим, я знаю, почему вы разорвали помолвку, – сказал Медовый Кот. – Поэтому – почему не Милан? Забирайте свою жену, – он сделал полупоклон в мою сторону, – и переезжайте. Милан – город огромных возможностей. Это самое безопасное место, там вы получите почёт и уважение, там вам никто не будет угрожать. Всё-таки, эти места – они на границе. Здесь всегда идут войны, здесь опасно.

Я не ответила. Потому что меня в Милане точно не ждали. Поэтому и решать должна не я.

– Моя жена хочет жить здесь, – ответил Марино. – И я тоже хочу жить здесь. Уже говорил вам об этом. Я хочу сделать Сан-Годенцо вторым Миланом.

– Вторым Миланом? – скептически переспросил аудитор и покачал головой, показывая, как он относится к этой идее.

– Вы за этим приехали? – холодно спросил Марино. – Зря потратили время.

– Нет, не за этим, – сказал аудитор. – Понимаю, у вас медовый месяц… Но вынужден сообщить вам неприятную новость.

– Что ещё? – у меня всё внутри похолодело.

Опять какие-то доносы, жалобы, подозрения в убийствах и колдовстве? Когда же это закончится?..

– Нашли синьору Франческу Фиоре, – сообщил нам Медовый Кот.

– И правда, неприятная новость, – сказала я. – Мы так надеялись, что она сбежала.

– Она упала в канал и утонула.

Мы с Марино быстро переглянулись.

– Когда это произошло? – спросил он.

– Похоже, в ту ночь, когда в остерии был праздник, – аудитор развёл руками. – Видимо, выпила лишнего, хотела освежиться и соскользнула с берега.

– Несчастный случай? – уточнил Марино.

– Да, без сомнений.

– Даже меня не обвините? Удивительно! – выпалила я.

– Тише, – осадил меня Марино. – Это печально. Я сегодня же заберу тело, её надо похоронить.

– Конечно, – любезно согласился аудитор. – Только как оказалось, синьора Франческа – не единственная, кто пострадал. Погиб ещё некий Амброджолло Марчезе…

И тут он пристально посмотрел на меня.

– А, вот теперь всё в порядке, – не удержалась я, несмотря на предостережения мужа. – Это точно

– Его не отравили. Ударили ножом. Он был вашим адвокатом, синьора, и приехал в город за три дня до кулинарного состязания.

– Моим адвокатом? – мы с Марино снова переглянулись. – Мой адвокат – Марино! Это всем известно! Я не знаю никакого… Марчезе! Даже имя уже забыла!

– Он сам так сказал.

– Сам? Вы же сказали, что он убит, – напомнил Марино.

– Всё верно, – благожелательно ответил аудитор. – Но хозяин гостиницы, где остановился Амброджолло Марчезе, рассказал, адвокат искал Аполлинарию Фиоре. Дескать, он узнал, что она варит варенье в этих местах.

– Так он хотел варенье? – предположила я.

– Может и варенье, – согласился аудитор. – Но ещё он сказал, что является поверенным синьоры Фиоре, и у него к ней важное и срочное дело.

– Срочно понадобилось варенье? – предположила я, понимая, что говорю ерунду.

– Где его убили? – спросил Марино, осадив меня взглядом.

– Самое забавное – там же, где несчастного актёра Сальваторе, которому ваша жена в своё время вскружила голову. Она это умеет, да? Кружить головы, – аудитор засмеялся, но мы его смех не поддержали.

– При чем тут моя жена? – Марино приобнял меня за плечи. – За красоту не казнят, как вы знаете.

– По случайному стечению обстоятельств ваша жена во время убийства снова находилась в Сан-Годенцо, – подсказал миланский аудитор. – Как и во время убийства Сальваторе.

– Моя жена была полностью оправдана, если помните.

– Помню, помню, – заверил Медовый Кот. – Но мне сказали, что оправдали её благодаря вашим стараниям, синьор Марини, а не фактам. Божий суд – дело хорошее, но, как я успел убедиться, не всегда верное.

– Желаете опротестовать Божий суд? – Марино насмешливо посмотрел на аудитора с высоты своего баскетбольного роста. – Можем устроить новое испытание крестом. С вами.

– Нет уж, благодарю, – аудитор рассмеялся очень весело, но глаза смотрели пристально и внимательно.

Я уже научилась читать его взгляд. Он снова затеял свою игру. Он не привык проигрывать. И делает всё, чтобы поднести своему хозяину Марино на блюдечке. Одну битву Медовый Кот проиграл. Но проигранная битва, как известно, не проигранная война.

– Не волнуйтесь вы так, синьор новобрачный, – аудитор произнёс эти слова, как мне показалось, с особым смыслом. – Я просто приехал сообщить вам неприятные новости. Но, надеюсь, сладость любви смягчит их горечь. Всего хорошего, – он раскланялся и пошёл отвязывать своего коня от изгороди.

Мы с Марино молча смотрели, как он уезжает. Лично мне очень хотелось убедиться, что Медовый Кот уедет.

– И всё же, зря вы меня не послушались, – сказал он нам на прощание. – Мне очень жаль.

Когда он скрылся за поворотом, я сказала со вздохом:

– Грешно так говорить о покойной, но я уже начинаю ненавидеть эту Аполлинарию. Уверена, адвокат не просто так приезжал. Опять какие-то её тёмные делишки из прошлого.

– Скорее всего, – задумчиво подтвердил Марино. – Надо разузнать побольше об этом Амброджолло Марчезе и понять, что его связывало с… с тобой.

– Это верно, – согласилась я. – Кто знает, что ещё могла вытворить эта особа? А что насчёт Медового Котяры? Мне показалось, или он нам угрожал?

– Пусть делает, что хочет, – Марино развернул меня по направлению к вилле. – Хватит уже дрожать перед Миланом. Мы платим налоги – в остальном пусть к нам не лезут. Мы в Сан-Годенцо живём так, как считаем нужным.

– Мы не в Сан-Годенцо, – ответила я ему в тон. – Мы на вилле «Мармэллата».

– Тем более.

– Тем более, – передразнила я его. – И вообще, мне не нравится это название. «Мармэллата». Оно банальное. Надо его заменить.

– На какое же?

– А вот увидишь.

Правда, увидел он новое название не сразу, а через три дня. А когда увидел, то долго рассматривал новую вывеску. Как, впрочем, все, кто приезжал к нам за вареньем.

– И что тут написано? – спросил Марино, когда я вместе с ним любовалась на работу плотника и дело рук своих.

– Тут написано «Морковкины выселки», – пояснила я с удовольствием. – Если помнишь, при нашей первой встрече ты именно так обозвал мой замечательный сад.

– Ну да, – Марино смущённо хмыкнул.

– И наступил в коровью лепёшку, – добавила я.

– Вот об этом вспоминать было не обязательно, – сказал он укоризненно, но глаза у него смеялись.

– Уже всё забыла, – заверила я его словами и поцелуями. – А теперь идём ужинать. Рассказывай, как день прошёл…

Дни снова потекли, как прежде. После похорон Чески, о которой не слишком горевали даже родные дочери, жизнь на вилле «Морковкины выселки» стала особенно спокойной и приятной.

Я работала в саду, наняла ещё трёх женщин по рекомендации мамаши Фалько, подписала новый договор с Занхой, который решил ехать торговать во Францию, и вместе с его караваном поехало и моё варенье – в горшочках, залитых духовитым ромом, и сухое, в полотняных мешочках. Милан и Рим требовали новых и новых поставок, сад расцветал под щедрым итальянским солнцем, и поток фруктов не прекращался. Только-только отошли груши, как поспел инжир, потом пошёл виноград, и из всего мы варили варенье. Что-то делали по рецептам моей бабушки, что-то я заимствовала из книги принцессы Гизелы.

Было много работы, но было и много простых, лёгких и приятных дней. Когда Марино был дома, когда мы устраивали вылазки с пикниками, когда часами валялись в саду, в тени деревьев, болтая обо всём и ни о чём.

Шутки ради я учила его русскому языку, и он уже вполне сносно произносил «я тебя люблю», «привет», «спасибо», «доброй ночи». Учила я его и русским народным песням и стихам Пушкина. Когда мы тихонько пели «Калинку-малинку» или «Ой, мороз, мороз!», сад слушал нас каждой веточкой, каждым листочком, и только что не танцевал.

Была ещё одна ярмарка, и была такая жара, что лимонад по фирменному рецепту маэстро Зино расходился в мгновение ока, как и молочный десерт с вареньем.

– Пошли дела! Прямо пошли, дорогая синьора! – заорал маэстро, когда мы с Марино проходили мимо остерии на площадь. – Видите, какая очередь? И у «Манджони э Дольчецца» такая же! Вы были правы, синьора! Леончини – парень с головой. Я рад, что он работает на меня. Не то что Пьетро!

Народу, действительно, было навалом. Всем хотелось освежиться, люди лезли прямо в реку, ссорились из-за места рядом с водой.

Марино вдруг остановился, разглядывая публику у реки.

– Что смотришь? – спросила я.

– На том берегу есть колодец, – сказал он задумчиво, – а на этом нет.

– Тут у многих колодцы во дворах. У маэстро Зино есть…

– А общественного нет.

– Ты к чему это клонишь? – заинтересовалась я.

– Хорошо бы поставить на площади колодец. Даже лучше – фонтан. Как в Милане. Фонтан – безопаснее, чем колодец, и удобнее. Каждый сможет подойти напиться или ополоснуть лицо, не надо ждать очереди, чтобы поднять ведро.

Несколько минут я обдумывала эту мысль, а потом торжественно сказала:

– А ты дело говоришь, синьор Марини. Конечно, сырую воду пить у вас тут – огромный риск, но это лучше, чем пить из канала.

Идея с фонтаном захватила нас. Первым делом мы подсчитали, сколько нужно денег на стройматериал. Требовались камни, канализационные трубы – их нужно было заказывать в Милане, в нашем округе таких мастеров не было. Плюс транспортировка и установка. А кроме специалистов из Милана требовались каменщики, чернорабочие, надо было нанять несколько лошадей и повозок, чтобы вывозить с площади строительный мусор.

Сумма получилась внушительная.

Я бы и призадумалась, но Марино это не остановило.

Он предложил создать городскую казну – из неё будут браться деньги на нужды города. Раньше подобное практиковалось только во время стихийных бедствий или войны, то есть деньги собирали по необходимости, но Марино предложил не ждать, пока угорь свистнет, и всегда иметь под рукой денежную сумму. Идею я полностью одобрила, и от нашей семьи в казну поступили первые пять тысяч флоринов.

Некоторые торговцы, воодушевившись примером, тоже передали кругленькие денежные суммы, но были и такие, кто посчитал устройство фонтана – лишней роскошью. Они даже наняли синьора Обелини, чтобы тот толкнул на площади громкую речь.

Сама я не присутствовала во время этого выступления, но маэстро Зино (который, кстати, передал четыре тысячи флоринов в городскую казну) расписал мне всё в подробностях.

Синьор Обелини вопрошал: получается, что деньги будут платить самые достойные горожане, а пользоваться их трудами станут все? вся голытьба, нищеброды и прочие лентяи? Ну уж нет. Не для того лучшие люди города трудились, не покладая рук, чтобы потом дарить деньги лентяям!

Ответная речь Марино о том что благоустройство города – это выгода в долгосрочном плане, впервые не подействовала. Богатые лавочники не собирались расставаться со своими денежками. Хватит и налогов в Милан, говорили они. Двойной налог – это противно законам.

В результате удалось собрать только половину требуемой на строительство суммы. Но Марино не унывал. За год-два он планировал скопить денег на строительство. Его назначили хранителем городской казны, и в знак этого назначения он носил теперь чёрно-жёлтое перо на шапке.

– Ах, не хотят тратить деньги на лентяев?! – возмутилась я, когда узнала об этом. – Ну, посмотрим, как эти толстосумы проживут без «лентяев»!

На следующий же день Фалько был внедрён в городскую среду с новой песней. В ней говорилось, что те, кто не хотят проявить милосердие к беднякам, не заслуживают милосердия и от бедняков, и у кого на воротах будет кровавый крест, тем надо торговать в Милан, а не пить кровь из жителей Сан-Годенцо. Помогали Фалько такие же босоногие и горластые мальчишки, которым уже он платил за работу. Мальчишки быстро разнесли песню по городу, а там уже песня сама разлетелась по окрестностям.

После этого я вместе с мужем прошлась по тем лавочникам и торговцам, которые считали расходы на город, в котором жили – лишними. Некоторые сразу поняли, к чему идёт дело. Они оплатили первый взнос и заверили, что будут исправно платить и дальше. Другие оказались не такими догадливыми, и на их воротах и на дверях лавок я торжественно намалевала кресты. Краску сделали с примесью красной глины, вот и получился «кровавый крест». По негласной договорённости, в таких лавках никто ничего не покупал, и владельцам лавок крестьяне не продавали ни яиц, ни мяса, ни молока, ни зелени.

Через неделю городская казна принимала новый поток вложений, и средства на постройку фонтана были собраны в рекордные сроки.

Обычно законопослушный Марино ничуть не мучился угрызениями совести по поводу таких поборов, и тут же сделал заказ в Милан.

В моём представлении, стройка должна была затянуться на годы, если не на десятилетия, но так как река протекала рядом, и копать глубоко не пришлось, работа продвигалась быстро.

Марино лично присматривал за строительством, и возвращался домой, насквозь пропылённый, дочерна загорелый, но чёрно-жёлтое перо на щёгольской шапочке бодро топорщилось.

Когда привезли трубы для водопровода, и прибыл мастер, Марино и вовсе пропадал на стройке и днями, и ночами. Мне оставалось лишь вздыхать, насколько для мужчин важнее их дело, а не семья.

Открытие городского фонтана стало настоящим праздником. Пели и плясали до упаду, а маэстро Зино снизил цену на еду и пиво в два раза.

И хотя тот фонтан, что я увидела, был совсем маленьким и невзрачным, и его струи не били в небо, как фонтаны в моём мире, а лились тонкими струйками, как вода из крана, все воспринимали его, как восьмое чудо света.

Марино был невероятно горд, и просто светился, когда принимал поздравления.

– Первый шаг к благоустройству города ты сделал, – сказала я ему, когда поздно ночью мы оказались в его городском доме, и уже отдыхали в постели. – Что будешь строить теперь?

Марино задумчиво посмотрел в потолок.

– Подскажу тебе, – сказала я, не дожидаясь, пока он что-нибудь там придумает у себя в голове. – Нам нужна школа.

Муж посмотрел на меня, и глаза у него загорелись.

– Университет? Как в Болонье? – спросил он.

– Нет, глупыш, – засмеялась я, устраиваясь головой на его плече. – Нам пока не до университетов. Нужна школа, где будут обучаться дети бедняков. Бесплатно. Такие, как Фалько. И при этой школе нам нужна музыкальная школа.

– Зачем? Детям бедняков надо получать рабочие профессии – каменщиков, печников, пекарей…

– Всё это они вполне смогут освоить, когда научатся читать, писать и считать. Безграмотный печник – это почти вселенское зло. А насчёт музыки… Знаешь, Марино, жизнь – это ведь не только работа и прибыль. Должно быть ещё и место для душевного отдыха. Музыка, театр, общественная библиотека… Я прямо вижу всё это в нашем городе. Но это потом, со временем. Сначала нам надо позаботиться о тех, кто станет будущим Сан-Годенцо. О детях. Элементарные знания и те знания, которые они никогда не станут получать сами, потому что с их точки зрения это не выгодно. А ведь именно музыка может стать для многих опорой в жизни. Подумай сам. Пройдет год-два, у Фалько начнёт ломаться голос. А вдруг пропадёт совсем? И что у парнишки останется? А у него талант к музыке, и он прекрасно сочиняет стихи. Музыканты и поэты, кстати, всегда ценились. Хорошие, я имею в виду.

– Хм…

Я тут же расписала, как можно организовать обучение. Нужен учитель математики, учитель словесности, учитель музыки. Будет программа, по которой станут обучаться дети, в конце каждого года – обязательный экзамен. Самые одарённые и трудолюбивые будут получать денежную поддержку за счёт города.

– Только нам нужен будет ещё и интернат, чтобы дети из окрестных деревень могли жить в городе.

Марино загорелся этой новой идеей – построить школу в Сан-Годенцо, и принялся за дело с энтузиазмом и огоньком.

Да, многие опять были недовольны. Многие говорили, что крестьянам надо пахать землю, а не учиться читать. Но многие поддержали создание школы. Крестьяне – не дикие варвары. Их дети тоже достойны обучения. Нам нужны не только пахари, но и торговцы, и строители, да и театр был бы не лишним. Как при дворе герцога Миланского.

В конце концов, решено было сделать экспериментальную школу, куда отобрать сирот и детей бедняков. Я настояла, чтобы в школу принимали и девочек. И даже вызвалась преподавать им, если учителя-мужчины посчитают это выше собственного достоинства.

Опять были споры, обсуждения, и в результате я получила свою собственную школу рядом с виллой «Морковкины выселки». Пятнадцать девочек из бедных семей, которых мне предстояло обучать грамоте и всяким женским премудростям. Насчёт премудростей я в себе уверена не была, поэтому к работе в школе привлекла Клариче. Она прекрасно играла на лютне, умела шить и растапливала печь гораздо лучше меня.

Зато я учила девочек письму и счёту. Мне очень хотелось ввести предмет естествознания, но Марино посоветовал этого не делать. Для нашего края и так достаточно было потрясений, ни к чему ещё ссориться с церковью, рассказывая, что мир был создан в результате эволюции, длившейся миллиарды лет, а не за шесть дней, как написано в Библии.

Моя девчачья школа начала работать раньше, чем школа в Сан-Годенцо, и только тогда я поняла, как стосковалась по своей работе.

Конечно, мои новые ученицы ничуть не походили на учеников из моего прежнего мира.

Вместо чистеньких, сытых, нарядных детей передо мной сидели маленькие, грязные человечки. На учёбу отдавали самых слабых детей, которые были бесполезны при работе в полях, на выпасе, по дому.

Одеты они были, как последние нищие, и глазёнки у всех блестели голодным блеском.

Я чуть не заплакала от жалости, когда впервые увидела, как они едят – жадно вгрызаются в хлеб и сыр, торопливо и шумно выхлёбывают мясной суп с овощами. Некоторые даже не знали, как пользоваться ложкой, и пили суп прямо из чашки.

Работы здесь было много, и как-то само собой на задний план уходили интриги и тёмные делишки Аполлинарии, и мне уже не верилось, что рядом со мной всё ещё находится убийца. Может, и не было никакого убийцы? Или это Ческа творила чёрные дела? А смерть адвоката из Милана произошла в результате ограбления?..

Всё-таки Марино отправил в Милан доверенного человека, чтобы разузнал об адвокате Марчезе, но ответ всё не приходил, и вскоре я и думать забыла обо всём прочем. Сад, школа, муж – они занимали всё моё время. Я не скучала ни секунды, и… и была счастлива, что уж скрывать. Мне даже казалось, что так будет всегда. Спокойная жизнь, полная полезного труда, заботы о любимом человеке…

– Мне надо уехать в Милан, – сказал однажды Марино, вернувшись вечером домой.

– По работе? Не можешь отправить Пеппино? – спросила я, привычно вставая на цыпочки, чтобы поцеловать и обнять мужа.

– Это не деловая поездка, – покачал он головой. – Узнали, кто такой Марчезе. Он и не Марчезе вовсе. Адвокат, но его зовут Арриго Лусарди. Его несколько раз обвиняли в мошенничествах, но он всегда очень ловко уходил от наказания. Мне надо съездить в Милан самому, чтобы посмотреть архивы этого Лусарди. Боюсь… – тут он замолчал.

– Боишься, что там будет что-то против Аполлинарии? – догадалась я, вздохнула и сказала, прижавшись к мужу: – Конечно, поезжай. Я буду очень-очень тебя ждать.

– Главное, из своего сада – ни ногой, – предостерёг меня Марино. – Обещай мне.

– Обещаю, – успокоила я его. – Только ты, всё-таки, возвращайся поскорее.

– Обещаю, – сказал он и поцеловал меня.

На следующий день Марино уехал в Милан. Я долго смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду. Не в первый раз я провожала мужа, но сейчас на сердце было особенно тяжело.

Кто знает, что там связывало настоящую Аполлинарию Фиоре и адвоката-мошенника? И почему люди не могут жить честно и спокойно?..