Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 2

Глава 7

Да, заветы Гиппократа – заветами, но колодезная вода оказалась холодноватой для светила юриспруденции.

Дыхание у Марино было тяжёлым, и сам он так и пылал, как печка.

Я пощупала его лоб и перетрусила не на шутку.

Вот и закончились ерундёвые проблемы вроде отказа в поставке горшков или даже обвинений в отравлении Джианне Фиоре. В средние века умирали от занозы в пальце. А тут – простуда. Не дай Бог – воспаление лёгких. Я не заметила, как начала молиться про себя, с перепугу вспомнив молитву «Отче наш», которую постоянно перед сном читала бабушка.

Но молитвы – молитвами, а надо было что-то делать.

Чем тут лечат простуду?!.

Жаропонижающего нет, аспирина нет, малинового варенья – и того нет.

Да, странно… Почему тут нет малины?!.

Я забегала туда-сюда, первым делом сунув под голову Марино подушку, что лежала на полу, на разостланном плаще миланского аудитора. Потом принесла воды из бани, притащила полотняные тряпочки и уксус, чтобы обтирать больного, сунула в руки синьору Банья-Ковалло огниво, чтобы разжёг жаровню.

Он разжёг и подкидывал щепочки, пока я распахнула на груди Марино рубашку и обтёрла его уксусной водой – лоб, шею, груди и подмышки, а потом решительно стащила с него штаны и подштанники и обтёрла пах и лодыжки. Он даже глаза не открыл. И даже не сопротивлялся.

Синьор Банья-Ковалло ничего по этому поводу не сказал, словно чувствуя, что стоит ему раскрыть рот и заговорить о нравственности и женской добродетели, то тут же получит ковшиком по голове.

Вскипятив воды на жаровне, я выжала в неё несколько лимонов и бросила кусочек сахара. Пока питьё остывало, я снова обтёрла Марино, пощупала его лоб, пытаясь определить, спадает ли жар.

Нет даже градусника… Такая незаметная штучка в моём мире, но какая же она, оказывается важная!.. Романтизируют средние века и вообще прошлое лишь глупцы. Которые не понимают, что за красивыми картинками здесь скрывается жестокая действительность. Скрывалась. Ведь это время давно миновало. Его нет. И давно нет ни Медового кота, ни Ветрувии, ни красавчика Марино Марини… Он давно, давно, давно умер.

Но он хотел десять детей. Хотел большую семью. Чтобы его фамилия не закончилась на нём. Хотел жениться на честной, знатной, красивой и богатой девушке.

А вместо этого появилась я. И мы получили то, что получили. Если бы не глупое соперничество с аудитором, Марино никогда в голову бы не пришло окатиться колодезной водой.

Я во всём виновата…

Спрятав лицо в ладонях, я попыталась успокоиться и собраться с мыслями.

Марино – молодой, сильный мужчина. Он должен справиться с болезнью. И рядом я. Я точно не позволю ему уйти из этого мира слишком рано.

– Синьора, – аудитор мягко тронул меня за локоть, и я опустила руки, вопросительно и немного раздражённо взглянув. – Возможно, мне надо съездить за врачом? – предложил аудитор.

Благородный порыв я оценила и с трудом подавила желание сказать «да, да, немедленно поезжайте!».

– Куда вы ночью? – сказала я, покачав головой. – Ещё заблудитесь. Или опять нападут какие-нибудь разбойники. Поедете утром. А сейчас идите, досыпайте. Если не брезгуете, то ложитесь в моей постели.

– А вы? – спросил он.

– А я точно вас не потесню! – тут я даже рассердилась. – Больному нужны присмотр и уход. Идите отдыхать и не мешайте.

Он ушёл, а я напоила Марино лимонной водой с ложечки и сбегала в тёмный сад, нарвать мяты и мелиссы.

Когда я вернулась, Марино лежал на боку, подложив ладонь под щёку.

Я снова пощупала его лоб.

Вроде бы, не такой горячий…

Заварив траву, я в очередной раз обтёрла Марино, перевязала шнурочком его влажные от пота кудри, чтобы не мешали спать, и села рядом с постелью на табуретке, внимательно вглядываясь в его лицо и слушая дыхание.

До утра я не сомкнула глаз, хлопоча над своим больным постояльцем. Постоянно обтирала его, поила с ложечки лимонной водой, плескала на решётку жаровни мятной воды, чтобы пошёл пар.

Пусть немного поправится, я его потом так в бане напарю… Забудет, как болеть.

Когда рассвело, проснулась Ветрувия. Я услышала, как она зевает, выйдя в коридор, и сразу выскочила к ней.

– Апо? – перепугалась она, когда я появилась из комнаты мужчин. – Ты что там делаешь в такой час?!

– Марино заболел, – сказала я, отмахиваясь от её расспросов. – Сегодня отмени все заказы, я занимаюсь только им. Мне некогда. И отправь Пинуччо за врачом в Сан-Годенцо или Локарно.

– Отправлю, – ответила она, чуть подумав и заметно успокоившись. – Но зачем отменять заказы? Возись себе с красавчиком, я за всем прослежу.

– Благодарю! – очень искренне сказала я. – И заруби курицу, свари крепкий бульон на травах и кореньях. Марино сейчас нужно питаться сытно и легко. Густой суп не вари, только бульон. Добавь петрушки, сельдерея, морковку и луковку целиком.

– Хорошо, – пообещала она и добавила: – Не забудь только взыскать с красавчика деньги за вызов врача и за дополнительное лечебное питание. Врач возьмёт флорин, не меньше, ну и я полфлорина…

– Труви! – не удержалась я. – Как можно в такой ситуации про деньги? Вспомни о христианском милосердии!

– А, ну да. Куда же без него, – проворчала она, когда я возвращалась в комнату, к своему больному.

Утром Марино стало получше, дыхание выровнялось, хотя жар всё ещё чувствовался. Я смогла немного подремать, положив голову на край кровати, а перед полуднем вернулся синьор аудитор, про которого я совсем забыла, и привёз с собой врача.

Врач оказался долговязым стариком в чёрной долгополой хламиде и черной шапочке с кисточкой. Он притащил чемоданчик, с неудовольствием помыл руки, потому что я настояла на этом, а затем осмотрел больного.

– Простуда, горячка, лихорадка и жар, – заявил он важно, закончив осмотр. – Надо немедленно пустить ему кровь.

– Что сделать?! – так и подскочила я.

А он уже открыл чемоданчик, и я с ужасом увидела там полный набор для средневековых пыток – какие-то щипчики, ножички, иглы всех размеров…

– Надо пустить кровь, – высокомерно объяснил мне этот средневековый врач, доставая иголку, длиной с мой палец. – Во время жара кровь сгущается, и чтобы облегчить её ток по венам надо сцедить излишки.

– Какие излишки?! – дала я волю голосу. – Какая кровь? Вы врач или палач на полставки? Ему сейчас только кровопотери не хватало!

– Синьора, – врач посмотрел на меня с высоты своего роста, – я, к вашему сведению, Рафаэль Сеттала, я учился у самого Джованни Маннардо, что из Ферреры. Я – лучший врач в округе. Я лечу лишь избранных. В вашу деревню никогда бы не поехал, но не мог отказать синьору делла Банья-Ковалло. Поэтому не лезьте не в своё дело и помалкивайте.

– Он лучший врач в округе, – негромко сказал мне миланский аудитор, который наблюдал за всем этим от порога. – Он знает своё дело.

Но этот «лучший врач» в это самое время взял Марино за руку, явно собираясь проткнуть ему палец иголкой. Грязной иголкой! Которую даже не протёр спиртом, вином, водкой… Что у них тут есть из антисептиков?!.

– Стоять! – заорала я, наплевав на все правила приличия, женскую добродетель и вдовью честность. – А ну, пошёл прочь! – я отпихнула врача так свирепо, что тот чуть не упал, и загородила кровать. – Не смей прикасаться к нему! Забирай свои пыточные орудия и уходи!

– Она с ума сошла! – возмутился синьор Сеттала и повернулся к аудитору: – Синьор! Я приехал только по вашей просьбе! Только лишь из уважения к его светлости герцогу Миланскому! Вы сказали, он лично заинтересован в этом человеке…

– Всё понятно, сейчас разберёмся, – прервал его Медовый кот и пошёл ко мне, потирая ладони. – Синьора, – начал он мягко, – это лучший врач, можете мне поверить. Я тоже, как и вы, желаю синьору Марино скорейшего выздоровления. Поэтому предлагаю признать доводы разума и науки, и позволить достопочтенному синьору Сеттале сделать своё дело.

– Да он даже не знает об элементарных правилах гигиены! – взорвалась я. – Даже не продезинфицировал иглу! И какой дурак лечит простуду кровопусканием?! Больному нужны покой, лёгкое и сытное питание, горячие камни к пяткам и обильное питьё! А не заражение крови! Кого он колол этой иголкой? Может, чумного больного!

– Святые небеса! – ахнул врач, поспешно перекрестившись. – Она точно буйнопомешанная!

– Синьора… – сделал ещё одну попытку образумить меня миланский аудитор.

– Синьор! – перебила я его. – Вы в моём доме! И я попрошу вас его покинуть! Вас и этого лжеврача! Лечением Марино… то есть синьора Марини я буду заниматься сама, и вы к нему близко не подойдёте!

– Я проделал такой долгий путь, чтобы эта недостойная женщина меня оскорбляла?! – возмутился врач.

– Вам заплатят за беспокойство! – отрезала я. – Или надо заплатить ещё, чтобы вы оставили нас в покое?

– Это немыслимо! – он вскинул руки к потолку, а потом бросил иглу в чемоданчик, закрыл его и гордо объявил: – Я удаляюсь и снимаю с себя всякую ответственность за жизнь синьора Марини!

– Катитесь колобком! Коновал! – крикнула я ему вслед, когда он выходил.

Миланский аудитор задержался. Он стоял, задумчиво заложив руки за спину, и перекатывался с пятки на носок.

– А вы чего ждёте? – грубо сказала я. – Катитесь следом за вашим «лучшим доктором»! Если станете его клиентом, то и дня не проживёте! Это я вам гарантирую!

– Вы осознаёте последствия? – спросил Медовый кот тихо, но таким тоном, что я сразу присмирела.

Но позиции сдавать не собиралась.

– Я осознаю, что синьору Марино кровопускание точно не поможет, – упрямо ответила я.

– Вы врач?

– Нет, – вынуждена была признать я. – Но немного в этом понимаю. Позвольте мне позаботиться о больном и не отвлекайте меня больше, – с этими словами я повернулась к постели и заботливо укрыла Марино, который всё так же лежал в беспамятстве, с закрытыми глазами.

Некоторое время Медовый кот молчал, потом произнёс:

– Хорошо, не буду вам мешать. Надеюсь, вы знаете, что делаете.

Когда он вышел, я села на табурет, разом обессилев и перетрусив.

Справлюсь ли я?.. Правильно ли я сделала, что прогнала прославленного врача? Надо вызвать другого… А если он ещё тупее, чем этот Сеттала?..

Ах, Марино, Марино…

Я взяла адвоката за руку, наклонилась, прижимаясь к его пальцам губами. Только бы поправился. Только бы…

Его рука шевельнулась, и вдруг он погладил меня – прямо по нижней губе, большим пальцем…

– Марино! – я так обрадовалась, что чуть точно не сошла с ума. – Пришёл в себя? Как ты? Хочешь пить?

– Как тут можно было не прийти в себя, – он слабо улыбнулся, – когда синьора Фиоре так горячо меня защищала…

– Ага, я тебе жизнь спасла, так и знай, – мне захотелось посмеяться оттого, что он открыл глаза, что смотрит на меня, что улыбается. – Давай-ка ты попьёшь… Когда болеешь, надо много пить…

Я хотела взять кружку с лимонадом, но Марино удержал меня.

– Принеси мне бумагу, перо и чернила, – сказал он, поглаживая мою ладонь нежными, ласковыми движениями.

– Зачем? – сразу насторожилась я. – Хочешь… кому-то написать?

– Хочу написать завещание, – сказал он. – Чтобы всё, что у меня есть, досталось тебе.

На мгновение я задохнулась, когда это услышала.

Завещание!..

Умирать он собрался!..

– Послушайте-ка, синьор! – от возмущения, от страха, от нахлынувшей нежности и, одновременно, гнева, я снова заговорила с ним на «вы». – Вот эти дурацкие мысли вам надо забыть! Какое завещание?! Чтобы меня потом казнили без суда и следствия? Скажут, что я обольстила молоденького адвокатика, заставила его переписать всё имущество, а потом прикончила? Как своего мужа?.. Вы этого хотите для меня?

Брови его жалостливо изломились, и он захлопал ресницами. Видно, не просчитал такой вариант, и теперь усиленно его обдумывал.

– Мариночка, – я смягчила тон и потрепала его по щеке, как несмышлёного ребёнка, – я не позволю тебе умереть от банальной простуды. Постельный режим, лекарства, лёгкое и сытное питание – вот что тебе нужно. И поменьше дурных мыслей, побольше позитива. Тебе ещё десять сыновей строгать, если не забыл.

Кажется, он засмеялся.

Кажется – потому что он закрыл лицо ладонью.

– Всё, прекращаем хандрить, – сказала я, подтыкая на нём одеяло, – слушаемся меня и больше не совершаем глупостей.

– Глупостей? – переспросил он, глядя на меня сквозь пальцы.

– Не пытайся произвести впечатления на женщин, обливаясь колодезной водой, – пояснила я, взяла кружку с лимонадом и подала своему больному, помогая ему устроиться поудобнее на подушках.

Он жадно напился, а потом поинтересовался, лихорадочно блестя глазами:

– Но ведь произвёл же?

Я только покачала головой и дёрнула его за чёрные вихры.

Несколько дней я занималась только Марино. Кормила его куриным бульоном с сухариками, пюре из цветной капусты и молока, пышным «детсадовским» омлетом, который больной поглощал с особым удовольствием.

Ещё я делала ему ингаляции мятой над тазиком с кипятком, парила ноги и припомнила ещё с десяток бабушкиных средств, как вылечить простуду.

Температура упала в первый же день, и аппетит у больного был завидным, но ни он, ни я словно по молчаливому сговору не останавливали лечение.

Все работы по варенью взяла на себя Ветрувия, за что я была очень ей благодарна. Ведь теперь мы с Мариино проводили всё время вместе. Болтали ни о чём и обо всём, и я позволила себе забыть о морали, о предстоящей свадьбе, о миланском аудиторе, который так и не съехал с виллы, но и не маячил перед глазами – слонялся по дому бесшумно, как тень. Время от времени я встречала его на лестнице или во дворе. Мы не заговаривали, ограничивались лёгким кивком, и я спешила по своим делам.

Однажды после ужина, после того, как Марино Марини приговорил куриный суп с клёцками, тушёную ножку цыплёнка и штук десять оладий на кислом молоке и меду, с тремя сортами варенья, пока я убирала посуду, чтобы унести в кухню, мой больной вдруг сказал:

– Научи меня той странной молитве?

– Какой странной молитве? – удивилась я.

– Которую ты читала… в сундуке, – он таинственно понизил голос и произнёс нараспев со страшным акцентом: – Твой поцелуй грехи смыл с моих губ…

Никогда я так не хохотала, как в этот раз. И не смешной акцент Мариночки, торжественно читавшего любовные признания Ромео, был тому причиной. Наверное, это был смех от облегчения, от радости, что теперь-то уже точно ничего страшного не случится. Болезнь прошла, Марино полностью здоров, если его потянуло на куриные ножки и стихи.

Пока я смеялась, он смотрел на меня. Смотрел и чуть улыбался. Будто ему очень нравилось, как я смеюсь. И от этого у меня в голове и груди стало легко и звонко, и казалось, что от смеха я могу подпрыгнуть и взлететь.

– Глупыш, – только и сказала я, когда просмеялась. – Пойду вымою тарелки, а ты готовься спать. Позже приду пожелать тебе спокойной ночи.

– Я буду ждать, – сказал он так, что мне стало жарко и захотелось самой облиться водой из колодца.

Мурлыкая под нос, я сбежала по ступенькам, унесла грязные тарелки в кухню, взяла ведро и отправилась за водой.

Я уже научилась доставать воду из колодца во дворе, а теперь и вовсе не чувствовала усталости, подтягивая цепь.

– Твой поцелуй грехи смыл с моих губ… – напевала я, придумывая мотив на ходу.

Ведро уже поравнялось с краями колодца, когда позади раздался злой голос Козимы Барбьерри:

– По какому праву ты удерживаешь здесь моего жениха, бесстыжая?

Ведро я упустила.

Он вырвалось из моих рук, как живое, и ухнуло обратно – в холодную темноту.

Обернувшись, я увидела синьорину Козу. Она стояла передо мной в мягких южных сумерках, сама такая же нежная и мягкая в воздушном сине-сером платье, вот только лицо у неё было совсем не нежное и не мягкое.

Прекрасная итальянка глядела на меня очень свирепо. А за её спиной стояли четверо мужчин – все суровые, с короткими дубинками, и все смотрели на меня. Тоже очень свирепо.

– Вы что-то путаете, – сказала я, слегка придя в себя. – Никого я не удерживаю, и синьор Марини сам пожелал поселиться на вилле. Вы зря волнуетесь, синьорина. Ваш жених не такой человек, чтобы нарушить данное слово. Он только что перенёс болезнь…

– Ни слова больше, проклятая! – перебила меня Козима и даже потыкала пальцем в мою сторону, чтобы никто не сомневался, кто здесь проклятая. – Если мой Марино болен, ему будет лучше у нас дома, под присмотром врачей, а не на твоих морковкиных выселках!

– Синьорина, – заговорила я уже ледяным тоном, – некий врач чуть было не навредил синьору Марини, я не позволила. И теперь синьор Марини почти здоров… то есть совсем здоров… Ему не нужны ваши врачи.

– Так здоров или болен? Уже прекрати врать, – фыркнула она.

– Не верите мне – спросите у синьора делла Банья-Ковалло…

– У твоего любовника? Ха! Скажет он правду! – тут же выдала Коза.

– Вам должно быть стыдно, синьорина…

– За что это? – напористо перебила меня она и подбоченилась, состроив презрительную мину, которая так не шла её сдобной мордашке.

Сначала я хотела сказать – за то что не разобравшись оскорбляете честную вдову, но теперь сказала совсем другое.

– За то, что вы так бегаете за мужчиной, – это я произнесла громко и раздельно. – Я старше вас и умнее, девушка. Поэтому дам совет: мужчины не любят слишком приставучих женщин.

– Что?! – ахнула Козима, и даже в сумерках было видно, как она пошла красными пятнами.

– Не любят, – подтвердила я с удовольствием. – А со временем начинают ещё и презирать. Мужчина – он как горный козёл. Ему вкусна только та травка, до которой трудно добраться. Пастись на равнине ему не интересно. Хотя и сытно.

– Ах ты… Ах ты!.. – Козима не находила слов от возмущения, а потом махнула рукой своим сопровождавшим: – Забираем моего жениха и уходим! Нечего тут с ней разговаривать.

– Никого вы не заберёте, – сказала я с неожиданной для себя самой злостью. – Он уйдёт отсюда сам, когда захочет. А вот вам лучше уйти прямо сейчас. Это – моя земля, мой дом, и я не позволяю вам здесь находиться. Вспомните закон, дорогие синьоры. И дорогая синьорина.

Но в этот раз знание итальянских законов мне не помогло.

– А что ты нам сделаешь-то? – выпятила нижнюю пухлую губку Козима и снова скомандовала: – Идёмте! Я заберу моего кариссимо, даже если эта женщина в него зубами вцепится!

Она решительно двинулась к дому, мужчины потянулись за ней.

– Остановитесь! – я забежала вперёд и преградила им путь.

Что-то нашло на меня, хотя разумнее было бы мне самой остановиться и позволить Марино разбираться со своей невестой.

Невестой!

Да, вот что меня так больно укололо. После того, как я его вылечила… Я, а не какой-то там прославленный врач с грязными иглами… После того, как обтирала его уксусной водой… Как ночь не спала, слушая его дыхание… После того, как он держал меня за руку, собираясь отдать всё своё имущество мне… Не могла я отдать его этой… этой Козе!

– Вон отсюда, – сказала я с угрозой, стоя одна против пятерых. – Иначе пожалеете.

Как ни странно, мужчины с дубинками замялись, зато Козу понесло.

Она обрушила на меня целый шквал слов на визгливом итальянском. Половину я не поняла, половину поняла, но совсем не обрадовалась. Как только Коза не обзывала меня… Я и представить не могла, что такая нежная и красивая девушка способна ругаться, словно бродяга из-под моста.

Когда она сравнила меня… э-э… с легкомысленной грязнулей, торгующей своим телом, я не выдержала.

– Врежь ей апельсином, этой дуре! – сказала я по-русски, потому что выдержка, всё-таки, мне изменила.

Апельсин прилетел не один – их было с десяток.

Крепкие крупные плоды сбили Козиму с ног и заставили мужчин, стоявших за ней, уронить дубинки и попятиться, закрывая головы.

– Вон отсюда! – повторила я уже на итальянском. – И чтобы никогда не смели сюда возвращаться!..

– Ведьма! – завопила Козима, защищая лицо ладонями и глядя на меня сквозь растопыренные пальцы.

– Вот и бойся, – сказала я мрачно и топнула на неё, как на кошку.

Она вскочила и бросилась бежать.

Вслед ей прилетело ещё одним апельсином – очень метко, как раз в спину. Апельсин оказался подгнившим, и оставил на дорогой ткани воздушного платья некрасивое пятно.

Мужчины поспешили следом за своей предводительницей, а я осталась стоять, сжимая кулаки и тяжело дыша.

Прошла минута или даже больше, прежде чем я услышала далёкий стук копыт по нашей дороге – это удирала Козима со своими слугами.

– Наверное, мы зря это сделали, домик, – сказала я на русском и точно так же, как Козима, спрятала лицо в ладонях.

Сделали мы это, однозначно, зря. И сейчас мне было стыдно и страшно, что я так сорвалась. Ладно, Ческа – даже если она заговорит, ей мало кто поверит. Кто тут верит крестьянкам? А вот Козиме… и её родителям…

Я обещала пожелать Марино спокойной ночи, но долго не могла зайти к нему в комнату, стояла на пороге. Дверь моей спальни бесшумно приоткрылась, и оттуда выглянул миланский аудитор. Посмотрел на меня и так же молча и бесшумно скрылся снова.

Только тогда я глубоко вздохнула и зашла.

– Твоя невеста приезжала, – сказала я сразу, прежде чем Марино успел что-то сказать.

Лицо у него, когда я появилась, просияло улыбкой, но после моих слов улыбка пропала. Он нахмурился и опустил глаза.

– Я её прогнала, – продолжала я, точно так же потупившись. – С ней были четверо мужчин, они все убежали.

– Не буду спрашивать, как ты заставила убежать четверых мужчин, – произнёс он сквозь зубы и поднялся из постели.

Он был в одной рубашке, скрывавшей его до середины бёдер, но без малейшего смущения принялся одеваться при мне, натягивая штаны и отыскивая поясной ремень.

– Ты куда? – спросила я дрогнувшим голосом.

– Поеду за ней, – ответил он, надевая куртку и шапку.

Он забрал и свою сумку, и вышел в коридор, не попрощавшись.

Такого я не ожидала и принять не могла.

Я выбежала следом и окликнула – жалобно, тоненько. Даже жалко.

– Марино… – позвала я так, словно сама тут умирала, и только он мог меня спасти.

Он был уже на лестнице и задержался, услышав меня. Посмотрел – как погладил взглядом, а потом стремительно взбежал по ступеням, подбежал ко мне и поцеловал. По-настоящему, в губы. Совсем как тогда, в сундуке, как ночью в саду… Дико, бешено, впиваясь в меня, вжимая меня в своё тело…

Я обняла его за шею, закрыла глаза, растворяясь в нём, в его молодости, в его жаркой пылкости… Но он уже разжал мои руки и хрипло шепнул:

– Мне надо вернуться. Надо успокоить её… чтобы… чтобы не навредила тебе.

Тут мне следовало вцепиться в него, кричать, умолять и плакать, что мне без разницы, навредит Козима или нет, выдаст она мой волшебный сад или промолчит, мне важно только чтобы он, Марино, был рядом. Но я не удержала. И ничего больше не сказала. И позволила ему уйти. Потому что… Потому что это был его выбор. И я знала, что даже если устрою тут светопреставление, он всё равно сделает так, как должен. А он должен жениться на Козиме. И это правильно. Потому что для него меня ещё не существует. А для меня он уже давно не существует.

Дверь внизу негромко хлопнула, через некоторое время раздалось лошадиное ржание, стук копыт, и стало тихо.

Медленно повернувшись, я обнаружила, что синьор Медовый кот опять выглянул из спальни. Я не успела ничего сказать, как он скрылся за дверью.

Что касается меня, я вернулась в комнату, где совсем недавно в постели лежал самый красивый мужчина в мире. Села на краешек кровати, посидела, а потом взяла подушку и зарылась в неё лицом, вытирая выступившие слёзы и вдыхая знакомый запах.