Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 2

Глава 14

Стало так тихо, будто тюрьма в Сан-Годенцо мгновенно опустела.

– Ничего ему не отвечай! – выпалила я прежде, чем Марино успел что-то сказать.

– Почему вы запрещаете ему говорить, синьора? – вкрадчиво произнёс Медовый Кот. – Он не маленький мальчик, он взрослый мужчина. И сам сделает выбор. Правильный выбор.

– У вас совесть есть? – перебила я его напористо, по-прежнему не давая Марино заговорить. – Вы перед каким выбором его ставите? Родина или любимая женщина?! Это форменное свинство, между прочим! Ещё и на «слабо» берёте! Мол, ты же не маленький мальчик, не слушай бабу!

Вместо слова «слабо» я сказала «уна сфида» (una sfida), не совсем уверенная, что правильно использовала это выражение, и не вполне уверенная, что оно существовало в пятнадцатом веке. Но аудитор меня прекрасно понял, судя по тому, что в его глазах заплясали кошачьи искорки.

– Не преувеличивайте, синьора, – миролюбиво заметил он. – Никто не требует от него предательства и не играет на тщеславии. Наоборот, теперь синьор Марини получит новые возможности, чтобы послужить своей стране. А благодаря высокому посту, он и свой родной городок не забудет.

– Как у вас всё легко и гладко! – взбесилась я. – Значит, вы сейчас не шантажом занимаетесь, а благотворительностью?! Я невиновна, к вашему сведению! Да! Невиновна! Я не травила своего мужа! И к смертям в семье Дзуффоло не имею никакого отношения!.. Ну, про Козиму вы сами всё поняли!.. Сейчас вы заставляете Марино пойти против своих принципов, против убеждений! Для этого и подставили меня! Оклеветали, можно сказать!.. И шантажируете!..

Но мой порыв не произвёл на синьора Банья-Ковалло впечатления. Слушал он меня со снисходительным и скучающим видом, а когда я замолчала, чтобы перевести дыхание, сказал мне:

– Вы бы успокоились. И дали синьору Марини самому решить свою судьбу. И вашу, разумеется.

– Ну разумеется! – огрызнулась и я повернулась к Марино, который стоял молча, скрестив на груди руки и задумчиво опустив голову. – Посмотри на меня! – велела я, и он посмотрел. – А теперь слушай, – я подошла к нему вплотную и для верности взяла его лицо в ладони, чтобы смотрел в глаза и точно ничего не пропустил. – Ты хочешь сделать Сан-Годенцо процветающим городом. Ты говорил, что в ответе за этих людей, пусть даже эти земли уже не принадлежат больше твоей семье. Я знаю тебя, как человека честного, с принципами, верного своим убеждениям. А ты знаешь, что я невиновна. И ты сам говорил – они это от отчаяния затеяли. Потому что ничего не могут сделать со мной.

– Опасное заблуждение… – попробовал возразить аудитор.

– Заткнись! – бросила я ему, и он замолчал, приподняв озадаченно брови. – А ты слушай меня дльше, – я снова обратилась к адвокату. – Ты верил, что я смогу победить в кулинарном состязании. А я верю, что ты разобьёшь их в суде в пух и перья. Что же касается меня… знаешь, на моей родине говорят: русские не сдаются! Вот и я не сдамся. Хоть что они пусть делают, а я говорю, что невиновна, и никогда не пойду с ними на сделку! Потому что те, кто предлагает подлость – они подлецы! Шантажировать тебя мною – подлость! И если ты им уступишь, то я… я тебя презирать буду, Марино Марини! Так и знай! Ты тогда очень меня разочаруешь!

– Да что за бред вы несёте, синьора, – почти всплеснул руками аудитор. – Марино, проявите благоразумие и не слушайте женщину. При всей её деловой хватке, она всё равно глупа, как курица. Какие русские?.. Какие подлости? Я предлагаю вам положение в обществе, покровительство герцога и…

– Отказываюсь, – сказал Марино, глядя мне прямо в глаза. – Никакого Милана, никакого покровительства мне не надо. Я остаюсь здесь и буду защищать эту женщину всеми силами и средствами. А если снова придут германцы, или появится другой враг, то мы, в Сан-Годенцо, снова дадим отпор. С оружием в руках.

– Браво! Синьор Марини, браво!! – заорали заключённые наперебой и принялись хлопать, улюлюкать и долбить чем-то по металлическим прутьям решёток.

Шум поднялся такой, что когда миланский аудитор пытался говорить, его просто не было слышно.

– Ты – мой герой! – сказала я с придыханием, глядя на Марино и чувствуя, что слёзы вот-вот польются.

Тут по закону жанра следовало, чтобы благородный рыцарь поцеловал прекрасную даму, но рыцарь был слишком благороден, и он всего лишь прижал меня к себе, схватив за затылок, запустив пальцы мне в волосы, и сжимая в объятиях так крепко, что казалось удивительным, как он меня не раздавил.

Краем глаза я заметила, как синьор Медовый Кот с досадою взмахнул лапкой… вернее, рукой. Он что-то сказал перед тем, как уйти, но я не расслышала. Вернее, расслышала только окончание фразы:

– …вы все обречены!

Услышал ли это Марино, я не знала. Но говорить с ним об этом не хотелось, и я не стала. Пусть Медовый Кот мяукает, что хочет. Марино верит мне, а я верю ему. А с остальным мы справимся.

Я была такая уверенная и решительная, что мы преодолеем всё, но проблемы начались сразу с утра. Проблемой оказалась даже такая мелочь, как утренний моцион. Очень непросто сходить в туалет, когда рядом с тобой находится мужчина мечты, и нет даже ширмочки, чтобы закрыться. То, что в соседних камерах бодро переговаривались мужчины, тоже утреннего умиротворения не добавляло.

Конечно, Марино повёл себя, как настоящий рыцарь, и отвернулся, но понятно же, что это совсем не то впечатление, какое я хотела бы на него произвести.

Сгорая от стыда, я привела себя в порядок, ополоснула лицо, плеснув в горсточку воды из кувшина. Есть не слишком хотелось, но Марино настоял. Суд мог затянуться на несколько часов, а то и до позднего вечера, и вряд ли разрешат сделать перерыв на обед. Если только для судьи. Но судья вполне может поесть во время судебного заседания, а вот участники себе этого позволить не могут.

После ночи в тюрьме моя белоснежная кружевная косынка выглядела совсем не белоснежной. Я повязала её наугад, чтобы хоть немного прикрыть растрёпанные волосы. Фартук, который вчера сравнивали с ангельскими крылышками, тоже был помятый и замызганный. Я сняла его и свернула, сунув под мышку. Корзину с едой пришлось оставить – об этом распорядился надзиратель Якопо, который пришёл, чтобы выпустить нас с Марино и передать под конвой.

Под конвой отдавали, конечно же, только меня, но Марино шёл рядом, так что мы с ним смотрелись, как злостные соучастники.

Пока мы шли по коридору, заключённые желали нам удачи и призывали на нас благодать небес, святого Амвросия, святой Агаты, святого Павлина Ноланского и всех святых, которых только могли припомнить.

На выходе из тюрьмы Якопо, стесняясь и бормоча извинения, протянул моему адвокату тяжёленький кошелёк, в котором стукнули монеты.

Из бормотания было понятно, что это – деньги, которые надзиратель получил, продав ночь со мной.

– Здесь все? – не удержалась и съязвила я.

Он густо покраснел и забормотал что-то о выпитом вине и закуске.

– Сохрани их. Пусть пока побудут у тебя, – сказал Марино тоном строгого папочки.

Якопо старательно закивал и поспешил убраться с глаз.

– Надо было сразу забрать, – проворчала я.

– Сейчас не время думать о деньгах, – ответил Марино, и мне стало почти так же стыдно, как Якопо.

Несмотря на ранний час, площадь была забита народом. Наше появление встретили приветственными криками, от которых я сначала испуганно шарахнулась, налетев на Марино. Я подумала, что на нас сейчас нападут, но сразу же зазвучали песни – пели про отчаянных парней из Сан-Годенцо, про не менее отчаянных красоток, и было такое ощущение, что ожидается не суд над бедной вдовой, а общегородской, а то и национальный праздник.

Впрочем, у этих людей было не слишком много развлечений в жизни. Ярмарки да суды. Но мы, вот, устроили ещё и кулинарное состязание. Разбавили, так сказать. На свою голову. Вернее, на мою голову.

Я высматривала в толпе Ветрувию, но её не было видно. Зато в первых рядах стоял маэстро Зино.

Пока мы шли до здания суда, он успел рассказать мне, что «Манджони» – «эти негодяи!», отказались снимать вывеску, хотя проиграли в честной битве. И даже поставили стражу, чтобы вывеску не сняли ночью, потому что люди так и порывались восстановить справедливость.

– Синьор Марини! Вы уж постарайтесь! – умолял на ходу хозяин остерии, молитвенно складывая руки. – Спасите мою Дольчеццу от этих стервятников!

– Маэстро! – так и подпрыгнула я. – Вообще-то, Дольчецца – она ничья! Она своя собственная!

Но Марино очень серьёзно кивнул и похлопал повара по плечу.

Обвинение и защита были в том же составе, что и вчера, судья присутствовал, а вот миланского аудитора видно не было. Я не знала – радоваться этому или нет. Либо он отказался вредить нам, поняв, что Марино всё равно не поедет в Милан, либо задумал новую каверзу…

Первым делом вызвали аптекаря, который пояснил, что вещество во флаконе, что было ему представлено на исследование – это смертельный яд «египетский персик».

– Я узнал его по внешнему виду, – пояснил аптекарь с важным видом. – Мелкие белые кристаллы, похожие на соль, и характерный запах горького миндаля. Если пожелаете, могу испробовать его на курице, но я полностью уверен в своём вердикте.

– Защита потребует курицу? – поинтересовался судья.

– Нет, мы полностью доверяем свидетелю, – ответил Марино.

Аптекарь сделал полупоклон в его сторону, а я подумала, что в любом случае хорошо, что жизнь курицы спасена. Пусть даже завтра ей предстоит погибнуть, оказавшись в супе. Это более достойная и полезная смерть, чем сдохнуть от яда и быть выброшенной на помойку.

Потом вызвали медика, который лечил пострадавшую Козиму. Это был тот самый синьор Рафаэль Сеттала, который пытался лечить Марино от простуды кровопусканием. Прежде чем сказать что-то по делу, синьор врач долго хвалился своей успешной и славной практикой, не забыв сказать, что обучался лекарскому искусству в Феррере, у какого-то Джованни Маннардо.

Особого впечатления это ни на кого не произвело, а у судьи было очень несчастный вид, когда он слушал показания.

Наконец, синьор Сеттала перешёл к непосредственному вопросу.

– Синьорине Барбьерри очень повезло, что она ела осторожно, понемногу, как и полагается добропорядочной девице, – глубокомысленно заявил свидетель. – Поэтому яд попал в организм в небольшом количестве. После промывания желудка, порции горячего молока с травами и кровопускания, синьорине стало гораздо лучше. Жизнь её вне опасности. Без сомнения, отравление произошло посредством египетского персика. Как известно, этот яд действует сразу же. Кроме кондитерши никто не мог подсыпать…

– Защита просит свидетеля остановиться, – тут же перебил его Марино. – Вы не можете делать выводы относительно вины или невиновности моей клиентки. Этим занимается суд.

– Согласен, – кивнул судья.

– Но очевидные вещи!.. – вспыхнул врач.

– У обвинения есть вопросы? – спросил Марино у синьора Обелини.

Тот отрицательно покачал головой, показывая, что вопросов нет, и всем своим видом давая понять, что всё и так ясно – кто тут виновен по всем статьям.

– У меня вопрос к синьору Сеттале, – произнёс Марино и напористо спросил: – Сколько вы практикуете, синьор?

– Уже тридцать лет, синьор, – горделиво подбоченился врач. – И смею заметить, я лечу лучших представителей…

– В вашей практике были случаи отравления египетским персиком?

– Нет, синьор Марини, – ответил врач с усмешкой. – Потому что в случае отравления этим страшным ядом требуется не врач, а священник. И гробовщик. Смерть наступает почти мгновенно.

– Значит, синьорине Барбьерри неслыханно повезло?

– Да, – ответил Сеттала уже настороженно, и ухмыляться перестал.

– Расскажите, что происходит с тем, кого отравили египетским персиком? – продолжал Марино.

– У него перехватывает дыхание, лицо багровеет, начинаются судороги, потом наступает смерть.

– Вы знаете, какие симптомы были у синьорины Барбьерри?

– Когда я прибыл, у неё были судороги, затруднённое дыхание…

– У неё пена шла изо рта! – крикнул кто-то из зала взволнованно.

– У синьорины шла изо рта пена, – подтвердил Марино. – Это характерно для отравления египетским персиком.

– Пена?.. Хм… – врач почесал подбородок. – В некоторых случая может быть и такое…

– Не может, – заявил со своего места аптекарь.

– Может, был задействован другой яд! – огрызнулся врач.

– То есть на данный момент мы не знаем, каким ядом была отравлена синьорина Барбьерри? – уточнил Марино.

– Эй, послушайте!.. – возмущенно начал Обелини.

– Вы отказались от вопросов, – оборвал его судья, – теперь не перебивайте защиту!

Марино ещё сколько-то потерзал сразу сникшего синьора Сетталу и мы все пришли к выводу, что невозможно с точностью сказать, когда и чем именно отравили Козиму.

«Ага, если отравление было!», – подумала я, но сидела себе и помалкивала, как велел адвокат.

Потом начался допрос судебных дознавателей, которые обнаружили этот злополучный флакончик с ядом. Оказалось, что яд нашли не в доме, а возле дома, спрятанный под крыльцом.

Разумеется, это сразу расширяло круг обвиняемых – мало ли людей проживало на вилле, а ещё больше – приезжало, чтобы заказать варенье или забрать готовое.

Когда стало ясно, что под подозрением почти все, в зале поднялся такой возмущённый шум, что судье пришлось долго бить по медному диску, требуя тишину. В конце концов его честь заорал басом, и только тогда все понемногу угомонились.

Из моих «родственников» показания притащилась давать только Ческа. Как оказалось, остальные заявили, что ничего не знают, ничего не видели и умывают руки. Ческа говорила сущую ерунду, путалась в словах, и единственное, в чём была постоянна – это всё своей ненависти ко мне. Она только и могла повторять, что я – ведьма, отравительница, и ограбила её с дочечками до нитки. На вопрос, почему «ограбленная» работает у «отравительницы» за достойную зарплату и носит чулки стоимостью шестьдесят сольди, синьора Ческа ответить внятно не смогла.

Марино был прав – миланский аудитор блефовал. Хотел, чтобы мы поверили, что всё плохо. А всё было… совсем неплохо! Доводы обвинения против меня рушились, как карточный домик.

– Возможно, суд посчитает необходимым опросить всех аптекарей в округе, – предложил Марино, когда был опрошен последний свидетель. – Так мы узнаем, кто покупал египетский персик, и кто мог подкинуть его к дому моей клиентки, чтобы опорочить.

– Зачем ей покупать, когда она может сделать его дома?! – закричал синьор Барбьерри. – Протестую! Защита тянет время!

– Или защита боится, что могут открыться нелицеприятные факты? – холодно поинтересовался Марино. – Возможно, вы покупали этот яд… для хозяйственных целей?

В зале заволновались, зашумели, но тут вскочил Обелини.

– У вашей подзащитной дома – целый арсенал алхимических принадлежностей! – выкрикнул он.

– Да она даже варенье варите с особыми добавками! – не отставал Барбьерри. – Может, там особый яд, чтобы варенье больше нравилось?! Может, она и состязание так выиграла?! При помощи зелья!

Зрители опять ахнули, а маэстро Зино, поняв, куда клонят противники, заревел, как бык, обвиняя Барбьерри и «Манджони» в обмане и нечестной конкуренции.

– В моём варенье были только ягоды и сахар! – выкрикнула я тоже с места, потому что уже все кричали.

– Не только хозяйка! И дом! И сад! Там всё подозрительно! – захлёбывался криком Барбьерри. – О тех местах ходят страшные слухи!

Судье с трудом удалось добиться тишины, и слово взял Марино.

– Все обвинения против моей клиентки были опровергнуты, – напомнил он. – Никакого колдовства. Не пытайтесь опорочить бедную женщину.

– Бедную?! Вот уж не скажите! – снова завопил Барбьерри, и на этот раз его поддержали дружным смехом. – Когда есть дым, то где-то точно горит огонь, – продолжал папаша Козимы. – Когда много слухов, что-то может оказаться правдой. Фиоре очаровала всех мужчин, внезапно стала варить такое варенье, которого никто никогда не пробовал, про её сад и дом говорят, что там живет дьявол. В церковь не ходит. Что это, как не признаки ведьмы?

– Хожу в церковь! – закричала я, ощущая холодок вдоль спины.

Потому что отравление, похоже, было давно позабыто, и дело плавно перетекало в другую плоскость. И тут же появились, как архангелы, два монаха-доминиканца – те самые Дамиан и Себастьян, что нанимались работать у меня на вилле.

Оба с постными лицами и настроенные очень решительно.

Монахов не было видно до сих пор, и я не сомневалась, что они ждали своего часа, прячась в толпе. И дождались.

Привет от Медового Кота!

Наверняка, это его прощальный подарочек!

Монахи были встречены судом со всем уважением и обходительностью, и тут же предложили провести обряд распознавания ведьмы, чтобы «окончательно снять подозрения с синьоры Фиоре».

– В таком случае церковь проводит испытание водой, – сообщил брат, который Дамиан. – Пусть синьору свяжут и бросят в воду. Как известно, честный человек утонет, ведьма всплывёт. Тут-то мы всё и узнаем.

– Вы себя-то слышите? – я опять позабыла, что мне полагается молчать. – Если утопите – я молодец! Цветочки посадите на моей могиле, наверное? И поплачете, что убили честную вдову? А если мне каким-то чудом удастся спастись и не утонуть – вы меня сожжёте, как ведьму? Это просто убийство, знаете ли! Вы люди или нет?!

– Успокойся, – приказал мне Марино.

Я закрыла рот и послушно сложила руки на коленях. Как девочка из детского сада, честное слово.

– Испытание водой? – переспросил адвокат, обернувшись к монахам. – Но обвинение в колдовстве не было предъявлено. Две жалобы были отозваны. На каком основании вы требуете проведения божьего суда?

– Насчёт двух отозванных жалоб до нас дошли слухи, – возразил монах, – что они были отозваны под неким давлением. И вроде бы, даже вы приложили к этому руку.

– Полагаю, даже у Божьего престола в день последнего суда будут верить фактам, а не слухам, – сказал Марино.

Послышались смешки от зрителей, но брат Дамиан посмотрел в ту сторону, и стало тихо.

– Факты у нас есть. Благочестивая женщина Франческа Фиоре только что давала показания, – степенно сказал брат Дамиан, указывая рукой в сторону Чески, которая стояла у стены, надувшись, как жаба.

Благочестивая! Кто угодно, но только не Ческа!

– И она упоминала о неких странностях, что происходили на вилле «Мармэллата», – продолжал монах.

– Но вы же сами жили на моей вилле, – снова заговорила я. – Вы же убедились, что там нет ничего противозаконного…

– А мы сейчас не о законах человеческих, синьора, – возразил брат Дамиан. – Мы о вещах куда более страшных. Которые могут быть не заметны с первого взгляда, и даже со второго. Поэтому мы обязаны быть бдительными и рассматривать все странные случаи и происшествия. И принять меры.

Я чувствовала, как задрожали у меня пальцы. Убийцы. Настоящие убийцы. Неужели такой абсурд возможен? Этого просто не может быть… не со мной… не со мной…

– То есть мы можем рассматривать рассказ этой благочестивой женщины, – тут уже Марино сделал жест в сторону Чески, – как показания свидетеля?

– Чем её показания хуже других? – в тон ему ответил брат Дамиан.

– Если вы так говорите, то я отнесусь к её словам со всем вниманием, – произнёс Марино смиренно.

Мне было не понятно, почему он так говорит. Зачем слушать Ческу?.. Для чего?..

– Хорошо, что вы не стали спорить, – кивнул монах. – Судя по показаниям этой женщины, можно сделать выводы, что на вилле что-то нечисто.

– А вы не сделали других выводов из показаний Франчески Фиоре? – спросил Марино очень любезно, и этим сразу напомнил мне Медового Кота, только хитрого прищура не хватало. – Вы же слышали, она рассказала, что её невестка – то есть Аполлинария Фиоре, совсем недавно чуть не утонула в озере. Её спасла вторая невестка – Ветрувия Фиоре. Есть свидетели, там половина побережья это видели. Так что можно считать, что испытание водой моя подзащитная уже прошла.

Смешочки в зале стали громче и смелее. Не помог и взгляд брата Дамиана, к которому поспешил присоединить свой не менее строгий взгляд брат Себастьян.

Я с надеждой подняла голову, и маэстро Зино тоже заметно оживился. Потому что когда смеются в зале суда – это почти не страшно. Смех – это как знак, что бояться нечего. Что всё закончится хорошо.

Только брат Дамиан запротестовал:

– Но это ведь другое…

– Хорошо, другое, – легко согласился Марино. – Давайте только договоримся, сколько раз мы будем топить мою подзащитную. Один раз достаточно? Или утопим её три раза? У нас ведь две жалобы и показания это благочестивой женщины…

Грянул хохот, и смеялись все – маэстро Зино, горшечники и синьоры, нарядные дамы и нищие, протолкнувшиеся в судебный зал. Даже судья затрясся, держась руками за дородный живот.

Посрамлённые доминиканцы признали поражение и поспешили убраться, делая вид, что не слышат обидных слов в свой адрес. А им желали многое, и не слишком приятное и приличное.

Боже, неужели… Неужели – победили?..

Я посмотрела на Барбьерри, у которого дёргалось лицо, на мрачного Обелини… И на Марино тоже посмотрела. Он был такой красивый… такой смелый… такой герой… Но ещё я заметила лёгкие тени под глазами, и лицо у него чуть осунулось.

Это от ночи в тюрьме? Или из-за нервного напряжения? Ведь в суде выступать – это не урок вести…

– Думаю, с отравлением мы разобрались? – спросил Марино у судьи. – Мы не знаем причин, не знаем яда, не знаем, кто это сделал, и поэтому не имеем права удерживать и подозревать синьору Фиоре.

– Согласен! – махнул рукой судья. – Пусть дознаватели ведут расследование дальше. В отношении синьоры доказательств нет. И колдовство это…

– Протестую! – заорали в один голос Обелини и Барбьерри.

– Вы!.. – начал судья грозно, но тут Марино заговорил снова.

– Предлагаю раз и навсегда покончить с обвинениями в отношении моей подзащитной, – И по отравлению, и по колдовству.

В зале стало тихо, и даже Барбьерри с обвинителем замерли, внимательно слушая. Потому что голос у Марино зазвучал как-то особенно.

– Что предлагаете? – спросил судья, тоже очень заинтересовавшись.

– Испытание крестом, – сказал Марино громко и чётко. – Я, как адвокат и единственный мужчина, который защищает синьору Фиоре, буду выступать на её стороне. Кто выступит против меня со стороны обвинения? Может, синьор Барбьерри?

Папаша Козимы шарахнулся, будто ему предложили выпить яд самому

– Тогда вы, Обелини? – предложил Марино обвинителю.

Тот торопливо отступил, мотая головой.

– Какое испытание? – заволновалась я, начиная подозревать что-то страшное. – Ты что такое выдумал?! Я не хочу, чтобы тебя бросали связанным в воду!

– Не волнуйся, – Марино усмехнулся мне через плечо. – Всем известно, что испытание водой я тоже проходил. Когда упал в канал два года назад, во время строительства моста. Чуть не утонул. Я ведь плавать не умею.

Люди опять засмеялись, но мне было не смешно.

Ведь глаза у адвоката горели сумасшедшим огнём. По-настоящему сумасшедшим! Безрассудным!..

– Не вздумай совершать никаких безумств! – я даже привстала со своей скамейки, беспокоясь всё больше и больше.

– Любые безумства ради правды, – сказал он, и его слова встретили громом аплодисментов. – Желающих нет? – Марино обвёл взглядом зал. – Тогда синьора Фиоре выигрывает этот процесс.

– Двадцать тысяч флоринов тому, кто примет вызов и победит! – завопил Барбьерри.

Зрители зашумели, кто-то встрепенулся, у кого-то жадно заблестели глаза.

– Вы поступаете нечестно, синьор, – сказал Марино с достоинством.

– Как хочу, так и поступаю! – огрызается Барбьерри.

– Не пытайтесь ввести моего клиента в заблуждение! – выскочил вперёд Обелини. – Закон не запрещает нанимать поединщика, если сам истец немощен или болен!

– Вы полагаете, что ваш клиент – это именно тот случай? – скептически спросил Марино.

В толпе снова начали хохотать. На этот раз подшучивали над отцом Козимы.

Обелини насупился, Барбьерри покраснел. И правда – глядя на его цветущую физиономию, трудно было представить, что он болен.

Похоже, и за двадцать тысяч никто не захотел вступать в спор с самим Марино Марини.

Неужели, победа?.. Наконец-то?..

– Я согласен! – раздался вдруг голос. – Дайте пройти.