Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 2

Глава 12

– Эта жестокая женщина безо всякой жалости собиралась отнять жизнь у юной, невинной, прекрасной девушки! – закончил обвинительную речь синьор Обелини и театральным жестом выбросил вперёд руку, указывая на меня: – Посмотрите на неё! Такое невинное, милое личико! И оно скрывает такую чёрную, поистине дьявольскую душу! Ревность, зависть, месть – всё это превращает человека в чудовище. Женщина, охваченная этими низменными чувствами, становится мерзкой, как жаба! Женщина, из ревности покусившаяся на жизнь светлого, ангелоподобного существа, заслуживает самого жестокого наказания!

– Это неправда! – не выдержала и закричала я. – Никакого яда…

– Тише! – осадил меня Марино, схватив за руку. – Ни слова!

Мы находились в том же самом зале суда, где я когда-то смотрела процесс по делу об убийстве синьором Азинелли. Несмотря на поздний час, зал суда открыли, и он был полон до краёв. Люди сидели и стояли чуть ли не на головах друг у друга, а в двери пытались зайти новые и новые зрители.

Был вызван судья, рядом с ним, как тень, находился миланский аудитор. Марино Марини занял место адвоката, на стороне обвинения, поддерживая семью Барбьерри, выступал уже знакомый мне синьор Обелини, а я… а я сидела на скамье подсудимых.

Цепей на меня, правда, не надели, и это был не настоящий процесс. Просто сейчас надо было «поговорить» о случившемся, чтобы решить, что делать дальше. Что делать со мной.

Синьор Обелини толкнул такую речь, что я сильно подозревала, что она была написана заранее. А значит…

– Я не буду молчать! – сказала я громко и возмущённо, совершенно не обращая внимания на знаки, которые подавал мне Марино. – Это попытка погубить наш с маэстро Зино бизнес. После того, как проиграли конкурс… состязание, семья Барбьерри устроила провокацию! Отравление подстроено! Никто кроме синьорины Козимы не отравился нашими блюдами!

– Всё верно! – рявкнул маэстро Зино, сидевший в первом зрительском ряду.

– Подстроено! – закричала Ветрувия откуда-то из толпы.

Люди зашумели, но тут выскочил синьор Барбьерри. Отпихнув синьора Обелини, он напустился на меня:

– Я подстроил отравление собственной дочери?! Я – честный и почётный гражданин этого города! А вот вы – интриганка, распутница и тёмная личность! Вы отравили мою дочь из ревности! Вы отравили своего мужа! Все об этом знают!

– Да! Знают! – закричали в толпе, и зрители зашумели с новой силой.

– Господин судья, – сказал Марино Марини спокойно, и все сразу притихли. – Мне бы хотелось, чтобы в этом зале не произносили голословных обвинений против моей клиентки…

– Вашей клиентки?! – так и взвился Барбьерри. – Вы предатель, синьор! Вы помолвлены с моей дочерью! А защищаете её убийцу!

Шум поднялся такой, что судья вынужден был несколько раз ударить в маленький гонг. Миланский аудитор стоял за креслом судьи – почти незаметный, в скромной неброской одежде, он наблюдал за нами, как за крысами в бочке. Словно выжидал, кто кого загрызёт.

– Ваша дочь жива, – ответил Марино на обвинения своего почти тестя. – Она пострадала, но её жизни ничто не угрожает…

– Она спаслась чудом! – выкрикнул безутешный отец и принялся стенать на разные лады.

– У вас нет сердца, Марино Марини! – крикнул синьор Обелини и снова выбросил руку, указывая на Марино длинным пальцем.

– Сердце тут ни пи чём, синьор, – спокойно возразил Марино. – Я – адвокат этой синьоры и обязан её защищать.

– Вы обязаны защищать мю дочь! – заорал Барбьерри с новой силой. – А эту мерзавку надо немедленно отдать под суд! Отправить в тюрьму!

– Как можно эту страшную женщину?! – вторил ему синьор Обелини. – Закон против неё!

– Её вина не доказана, – произнёс Марино хладнокровно и обратился к отцу Козимы: – Синьор Барбьерри! Когда я стану мужем вашей дочери, и если вдруг её обвинят в покушении на убийство, вы, полагаю, сразу предложите мне отказаться от неё и передать властям? И откажетесь от дочери сами?

Синьора Барбьерри раскрыл рот, разом растеряв весь пыл.

Зрители начали аплодировать, поддерживая Марино. Маэстро Зино затопал ногами, а Ветрувия сорвала с головы косынку и махала ею, выкрикивая «Свободу Апо!».

– Не играйте словами! – синьор Обелини перекричал всех. – К чему это благородное позёрство, если всем ясно, что вы просо защищаете свою любовницу!

Снова поднялся шум, снова крики, и я больше не смогла терпеть.

– Вы лжёте! – крикнула я в лицо обвинителям, вскакивая со скамейки. – Это всё неправда!

– Тише, – снова велел мне Марино и положил руку мне на плечо, усаживая обратно. – Это голословные обвинения, – продолжал он громко и чётко, безо всяких эмоций, – оскорбление, высказанное публично, в зале суда. Прошу господина судью обратить на это особое внимание.

– Верно, синьор Обелини, – заявил судья, хмурясь. – Прошу не повторять площадные сплетни, а говорить по существу. Если у вас есть претензии, подайте жалобу.

– Да, ваша честь, – Обелини поджал губы и вскинул голову, показывая, что остался при своём мнении.

– Синьор Марини, – теперь судья повернулся в нашу сторону, – честно говоря, ваше участие в судьбе вдовы Фиоре несколько настораживает и вызывает некоторые подозрения в вашей пристрастности…

– Синьора Фиоре мне платит, – сказал Марино, перебив его. – Вы же не подозреваете, что синьор Обелини пылко влюблён в синьора Барбьерри и поэтому представляет его интересы?

Хохот в зале грянул такой, что я заткнула бы уши. Но так можно было пропустить что-то важное. Хотя… что нового я тут услышу? Главное, чтобы услышали меня.

Но Марино спокоен, он никогда не проигрывал судебных дел. Он защитит меня…

– Предлагаю, – снова заговорил Марино, и стало тихо, – предлагаю до тех пор, пока не будет поставлен точный диагноз синьорине Барбьерри, успокоиться и не делать поспешных выводов. Дождёмся вердикта врачей, а пока разойдёмся, чтобы отдохнуть перед завтрашним днём. День отдыха закончился, завтра предстоит работа.

Кто-то в зале поддержал, что пора расходиться, кто-то настаивал, что надо сразу разобраться во всём.

Судья потирал подбородок, не зная, на что решиться, и тут заговорил синьор дела Банья-Ковалло, молчавший до этого.

– Полагаю, синьор Марини прав, – сказал он негромко, но его сразу услышали, и в зале стало тихо. Притихли даже те, кто стоял в коридоре. – Время позднее, – миланский аудитор улыбнулся толпе, кивнул нам, кивнул Барбьерри с Обелини, – мнение врачей мы узнаем только завтра, поэтому спорить и поднимать шум сейчас смысла нет. Продолжим завтра, в этом зале, если никто не возражает.

Судья сделал широкий жест рукой, показывая, что он «за».

– Вот и чудесно, – миланский аудитор улыбнулся ещё шире. – Тогда прошу всех разойтись по домам. А синьору Фиоре до завтрашнего разбирательства мы поместим в местную тюрьму.

– Поддерживаю! – тут же отозвался синьор Обелини, а Барбьерри с удовольствием закивал.

Я чуть не упала со скамейки, услышав про тюрьму.

Как это – в тюрьму?.. За что?!. Я же ничего не сделала!

Впившись взглядом в Медового Кота, я от души пожелала ему облезнуть. Жил у меня, блинчики с вареньем лопал и нахваливал, ухаживал, врал напропалую, что мы поженимся, а теперь – в тюрьму?..

Зрители зашумели, маэстро Зино оглушительно свистнул в два пальца, и Ветрувия начала яростно скандировать «Произвол! Произвол!».

– Протестую! – сказал Марино громко. – Обвинение не было предъявлено, поэтому никто не может лишить мою подзащитную свободы.

– Ну, так-то он прав… – начал судья, когда шум немного поутих.

Причём, обращался он именно к миланскому аудитору. И я поняла, что он тут главный. Хоть и держался скромно в тени.

До поры до времени держался. И коготочки прятал до времени.

– Да, обвинение никто не предъявлял, – очень мягко, даже словно бы извиняясь заговорил синьор Банья-Ковалло. – Но дело здесь серьёзное. Если синьора Фиоре спрячется в своём доме, то, в случае обнаружения доказательств, чтобы вытащить её оттуда придётся ехать в Милан, получать разрешение его светлости.

– Не вижу причин, по которым синьоре Фиоре понадобится прятаться, – вежливо сказал Марино. – Моя клиентка ни в чём не виновата.

– Ну-у… – снова протянул судья, но миланский аудитор опять его перебил.

– И всё же в этой истории много неясного, – он улыбнулся мне ласково, только я уже знала, что этой улыбке верить нельзя. – Если позволите, – тут аудитор обернулся к судье, – я бы попросил выслушать одного человека…

– До завтра не ждёт? – спросил судья безнадёжно.

– Полагаю, нет.

Даже «полагаю» и «попросил» прозвучало так, будто это был приказ.

– Хорошо, выслушаем, – обречённо согласился судья.

– Приведите свидетеля, – попросил аудитор синьора Барбьерри.

– Они заодно, – шепнула я Марино, пока отец Козы проскакал до дверей зала и поскакал обратно, ведя за собой какого-то смуглого седого старика.

– Ни слова, что бы кто ни говорил, – тихо предупредил меня Марино, не поворачивая голову в мою сторону.

Но я увидела, как он сжал кулаки.

Что за старик-то? Впервые его вижу…

– Назовитесь, – велел судья важно.

– Пьетро Таддино, – представился старик не менее важно. – У меня аптекарская лавка в Локарно.

– Спросите у него, знает ли он женщину, что на скамье подсудимых, – подсказал судье синьор Банья-Ковалло.

Вопрос повторять не пришлось, аптекарь сразу посмотрел в мою сторону, и судья только махнул рукой, пуская всё на самотёк.

– Да, эта женщина мне знакома, – сказал аптекарь.

– Первый раз его… – залепетала я, но Марино выразительно взглянул на меня через плечо, и я послушно замолчала.

– Это Аполлинария Дзуффоло, – сказал аптекарь, – её отец состоял в Миланской гильдии аптекарей, пока не умер.

– Теперь она – Фиоре, – подсказал аудитор.

– Пусть так, – важно согласился синьор Таддино.

– Кроме Милана вы виделись ещё где-нибудь с синьорой Фиоре? – снова спросил аудитор, больше не прибегая к посредничеству судьи.

Похоже, судья уже сохранял лишь видимость своей власти.

– Конечно, – ответил аптекарь. – Она покупала у меня в апреле этого года мышьяк.

Эти слова были встречены взволнованным ропотом зрителей.

Я хотела возразить, но Марино еле заметно покачал головой, давая мне знак, чтобы молчала.

– Вас что-то насторожило в этой покупке? – продолжал расспрашивать аудитор.

– Ничего, синьор, – с достоинством сказал аптекарь. – Многие покупают мышьяк, чтобы травить крыс. Крысы, к вашему сведению, источник заразы и…

– Синьора Фиоре говорила, что купила мышьяк для крыс? – полюбопытствовал Медовый Кот и так сыто прищурился, будто и правда был котом.

– Да, говорила, – подтвердил аптекарь. – Правда, она купила мышьяка очень мало, обычно для крыс берут больше…

– Благодарю вас, вы свободны, – сказал аудитор и спохватился, по моему мнению – очень уж напоказ: – Или защита хочет задать свидетелю какие-то вопросы?

– Вопросов нет, – ответил Марино. – Только этот человек – он не свидетель. Судебного разбирательства нет, если вы позабыли. И я уверен, что почти каждый из здесь присутствующих хоть раз приобретал мышьяк в этой лавке.

– Спорное заявление, – заметил аудитор.

– Возможно, – тут же согласился с ним адвокат и спросил: – Вы расправляетесь с крысами другим способом? Не посредством мышьяка?

Маэстро Зино захохотал первым, его смех с удовольствием подхватили.

Синьор Медовый Кот тоже улыбнулся, показывая, что намёк на его прозвище не обидел его и не задел.

– У меня есть ещё… человек, который может кое-что сказать по этому поводу, – сказал он. – Разрешите пригласить?

От кого синьор дела Банья-Ковалло ждал разрешения – не понятно. Точно не от судьи, точно не т меня.

Синьор Барбьерри сразу бросился к двери и привёл ещё одного синьора – на этот раз достаточно молодого, высокого, с военной выправкой и мрачным взглядом.

– Это синьор Альчеди, – представил его миланский аудитор, – помощник гражданского коменданта из Милана. Я нарочно попросил его приехать сюда, чтобы он дал кое-какие пояснения. Синьор Альчеди, знакома ли вам фамилия Дзуффоло?

– Знакома, – тут же кивнул помощник коменданта. – Если речь о братьях Дзуффоло – Пьетро и Джулио, то они проживали в Милане, были сыновьями аптекаря Дзуффоло.

– Проживали? Где они проживают сейчас? – спросил аудитор.

– На небесах, полагаю, – ответил синьор Альчеди. – В прошлом году они оба отравились устрицами, когда выпивали на Пасху.

– Упокоятся их души с миром, какой печальный случай, – аудитор набожно перекрестился. – А что вам известно о сёстрах Дзуффоло? Аполлинарии и Джулии?

– Аполлинария сбежала из дома с актёрским балаганом, – доложил синьор Альчеди и так это отчеканил, что сразу было ясно, что свою речь он хорошо отрепетировал, – мы искали её и нашли в Падуе.

– А зачем её искали, синьор? Расскажите нам.

– Потому что после смерти братьев Дзуффоло умерла и их сестра Джулия, её тело нашли в Олоне. Решили бы, что она утонула, но три смерти в одной семье сразу – это подозрительно. Поэтому проводили расследование, поэтому и искали Аполлинарию Дзуффоло.

– Благодарю вас, – сказал аудитор ласково. – У меня вопросов больше нет.

– У меня есть, – тут же сказал Марино. – Синьор Альчеди, скажите, по результатам расследования подтвердилась ли вина Аполлинарии Дзуффоло?

Помощник коменданта замялся, и было похоже, что на этот вопрос ответ не отрепетировали, или он был не таким, каким бы его хотелось слышать стороне обвинения.

– Так что? – наседал на него Марино. – Вина подтвердилась или нет?

– Нет, – вынужден был признать синьор Альчеди. – Она была в Падуе вместе с балаганом, до этого в Вероне и Эсте, а в Милане была только в позапрошлом году, в декабре.

– Чем закончилось расследование?

– Посчитали смерти всех трёх Дзуффоло несчастными случаями.

– Возможно, Аполлинарии Дзуффоло полагалось огромное наследство после смерти братьев и сестры?

Я заметила, как Медовый Кот прикусил нижнюю губу, как будто скрывал улыбку, а помощник коменданта тем временем чистосердечно признался:

– Нет, синьор. Никакого наследства. У Джулии Дзуффоло ничего не было, а братья завещали имущество церкви, чтобы не осталось сёстрам. После смерти отца они долго делили аптечную лавку, и сёстры подавали жалобу, обвинив братьев, что они обделили их, забрав все деньги от продажи лавки себе. Но обвинение не подтвердилось. Были свидетели, которые сказали, что девицам передавались денежные суммы в нужном размере.

– Большие суммы? – уточнил Марино.

– По двадцать флоринов каждой.

Двадцать флоринов в наследство… Не слишком большая сумма.

Впрочем, недавно я была рада и десяти флоринам. Которые так и не получила, между прочим.

– Вопросов к синьору Альчеди больше нет. – сказал Марино и добавил, повысив голос, чтобы все в зале услышали: – К чему было приглашать этих людей? Мы выяснили, что моя клиентка не имеет никакого отношения к трагедии в Милане, и покупка мышьяка – это не преступление. Может, всё дело в том, что кому-то сейчас придётся платить по счетам, проиграв состязание?

– Да! Да! Это происки «Манджони»! – заорал маэстро Зино, и его крик дружно подхватили. – Не могут выиграть честно…

Синьор Медовый Кот слушал всё это с самым приятным видом. Как будто именно это он и хотел услышать. Как будто всё тут происходило именно так, как он рассчитывал.

Что ж, похвально, что он умеет держать лицо, но я-то тут при чём?

– Таким образом, – опять заговорил Марино, и зал притих, – синьора Фиоре может спокойно отправиться домой. Подозрения против неё необоснованны.

– Конечно, мы ни в чем её не подозреваем, – подхватил миланский аудитор. – Возможно, это были несчастные случаи. Случайные трагедии. Но вот ещё один человек, который рассказывает кое-что интересное.

Барбьерри в третий раз сгонял до выхода и появился третий свидетель против меня.

Который мне тоже был совершенно незнаком.

Но вот меня он сразу узнал, потому что нашёл взглядом, удивлённо приподнял брови, покачал головой и, кажется, даже присвистнул.

– Назовитесь, синьор, – велел ему Медовый Кот, сладко прижмуриваясь, – и назовите род своей деятельности.

– Меня зовут Беппо Огрызок, – представился мужчина, дурашливо хмыкнув. – Вообще, я – Альберто, но меня зовут Беппо Огрызок, потому что так людям легче запомнить…

– Это относится к делу? – спросил судья немного раздражённо.

– О, простите, синьор, – тут же повинился Беппо. – Но я так понимаю, меня пригласили, чтобы узнать про Сальваторе Доктора?

– Про кого?! – так и подскочил судья. – Вы над нами издеваетесь? Выставите его вон, кто-нибудь!

– Спокойно, – миланский аудитор похлопал судью по плечу, и тот сразу сник. – Синьор Беппо, – обратился аудитор к Беппо Огрызку, – объясните, какое отношение Сальватор Доктор имеет вот к этой милой женщине, – и он кивнул в мою сторону.

– К Апо? – переспросил Огрызок. – Так мутили они. То есть путались. Ну, то есть вы понимаете, синьоры, – и он заржал.

Смех поддержали неуверенно, маэстро Зино нахмурился, зато Барбьерри стоял с таким торжествующим видом, словно меня уже забивали камнями, как блудницу.

– Ничего подобного! – крикнула я с места. – Это всё ложь!

Марино только укоризненно покачал головой.

Я прикусила язык, но Беппо молчать не стал.

– Ложь? – переспросил он и снова заржал. – Да ладно! Ну, пусть ложь. Ты же сейчас, я вижу, вроде знатной синьоры стала. После того, как бросила Сальваторе и сбежала с богатеньким синьором. Раньше-то она у нас цыганку Смеральдину играла, – продолжал он доверительно, обращаясь то ли к судье, то ли к аудитору, – я был слугой из Бергамо, Сальваторе – доктор из Болоньи, Апо – красотка, которая всех с ума сводит… Но она, и правда, сводит, синьоры! Я, бывает, играю-играю, а она как повернётся, как задиком покрутит, как подмигнёт – и обо всём забываешь! Сколько раз я от бедолаги Сальваторе в морду получал… – он потёр челюсть.

– А почему Сальваторе – бедолага? – спросил аудитор.

И тут я поняла, про кого речь. И вцепилась в каменную скамейку двумя руками.

Сальваторе… Доктор из Болоньи…

А Беппо Огрызок уже заканчивал свой эмоциональный рассказ, будто, действительно, играл на подмостках:

– Так потому бедолага, что его прибили тут, в этом городишке. Как Апо сбежала, Сальваторе совсем спятил. Говорил: найду, найду!.. А я ему говорю: ослиная твоя башка, если уж бабёнка сбежала, то ты её не вернёшь. Да только у Сальваторе точно башка была ослиная. И упрямства, как у нашего осла… А, простите, заболтался. И тут мы приехали на ярмарку, представляем, и – вот она, наша Смеральдина! Стоит-красуется. Ну, у Сальваторе совсем с головой плохо стало, Апо-то сразу сделала вид, что его не узнала… Мы-то понимаем, замуж вышла и всё такое… А Сальваторе успокоиться не мог. В морду уже получил, а всё не успокоится. Болтал всякую чушь. Я, говорит, всё про неё знаю! Она хотела замуж за богатея, а потом его отравить и наследство получить. Я ему говорю: ты дурак? ты что лезешь, если тебе уже второй раз тухлого рака подарили? Он сначала орал, потом как-то вдруг попритих, к ночи уже и улыбаться стал. Я смотрю, он куда-то собирается. Даже причесался. Это Сальваторе! Причесался! Ха-ха!.. Я говорю: ты куда, Доктор, без медицинского чемоданчика? А он мне: Апо меня под мостом будет ждать, поговорить хочет. Я ему: много вы там с ней наговорите? А он мне: у меня с ней разговор короткий будет, задеру на ней юбку и… А, простите. Виноват, – он даже пошлёпал себя ладонью по губам. – Ну, я думал, они там под мостом покувыркаются, Сальваторе и подобреет, а Сальваторе-то больше не вернулся. Прибили его. Ножом пырнули.

– Думаете, это сделала синьора Аполлинария? – спросил аудитор.

– Протестую! – тут же заявил Марино. – Расследование по этому дело было, причастность моей клиентки не подтвердилась, и что там думает синьор Беппо – никакого значения не имеет.

– А что тут думать-то, синьор? – ничуть не смутился Огрызок. – И так всё ясно. Это за вас Апо, что ли вышла? Вы поэтому ему тогда в морду дали? Понимаю – жена, красотка, всё такое… Но вы поосторожнее, когда она вам суп в чашку наливает. И ножи прячьте, мало ли что.

– Что за бред вы несёте! – снова не выдержала я.

– Тише! – снова предостерёг меня Марино, только я молчать уже не могла.

– Ваш Сальваторе на меня напал! Прямо на площади! – выпалила я. – Синьор Марини меня защитил!.. И он мне не муж!..

– Слушай, Апо, – перебил меня Беппо Огрызок. – Я тебя не осуждаю. Ну сбежала ты – и сбежала. Не такая уж ты и актриса была, чтобы сожалеть. Но зачем же было в Сальваторе железного червяка загонять? У нас сейчас вся пьеса кувырком. Кто Доктора играть будет?

Шум поднялся такой, что слова Беппо Огрызка уже невозможно было расслышать.

Зато расслышали судью, который замолотил в гонг и заорал, перекрикивая всех:

– До выяснения всех обстоятельств синьора Фиоре отправится в тюрьму! Уведите её!