Месть для дракона! Цель: сердце!

Глава 22

Чёрт возьми, да где же она?

Я обыскал всю эту проклятую академию вдоль и поперёк. Вернее, всю, что имеет значени е. Оранжерея? Там был только профессор Ботаникус, ворчащий на плотоядную орхидею, пытающуюся съесть его за лодыжку. Столовая? Пусто, если не считать пары первокурсников, тайком доедающих пирог с омелой. Общежитие? Смотрящая за этим общежитием, эта веснушчатая эльфийка, только недоумённо всплеснула руками:

«А я её ищу сама! Она на пары не явилась!».

Библиотека была последней надеждой. Я ворвался туда, едва не снес по пути стойку с возвращёнными книгами, и получил такой ледяной взгляд от магистра библиотеки, что, кажется, моя чешуя в облике дракона аж на мгновение проступила под кожей от холода. Ничего. Тишина, нарушаемая только шуршанием страниц и храпом какого-то старшекурсника над учебником по некромантии.

В голове стучало:

«Где она? Где она?».

Всё утро я чувствовал себя странно. Пусто. Как будто кто-то выключил солнце. А потом я понял — я не слышал её смеха. Не видел, как она на занятиях корчит мне смешные рожицы, когда профессор не видит. Не ловил её взгляд, полный дерзкого вызова и… чего-то ещё, того, что заставляло моё драконье сердце биться чаще и глупее обычного.

И дядя. Это меня беспокоит так сильно! Мне надо ее найти, рассказать, услышать ответ…

Но ее нигде нет.

Я уже готов был издать рык, от которого задрожали бы стёкла в витражах, как меня осенило. Я искал везде, где есть жизнь, еда, зелень, книги. Везде, куда стремятся все. Но я не искал там, где пахнет пылью, старой магией и одиночеством. Основной учебный корпус. В выходной все бегут оттуда, как от чумы. А уж в день открытых дверей тем более.

Я ринулся туда, взлетая по лестницам по три ступеньки за раз. Мои шаги гулко отдавались в пустых коридорах. Первый этаж. Аудитории заперты. Второй. Никого. Третий. Тишина. Четвёртый… Отчаяние начинало подбираться к горлу холодным комком.

И тогда я услышал. С пятого этажа, из самого конца коридора, из полуоткрытой двери аудитории заклинаний… Послышался тихий, прерывистый звук. Едва уловимый, но для моего слуха — яркий, как вспышка молнии.

Всхлип.

Я замер, а затем медленно, почти на цыпочках, пошёл на звук. Сердце колотилось где-то в висках. Что случилось? Кто её обидел? Я разорву того на куски. Превращу в пепел. Растопчу.

Я заглянул в аудиторию.

Она сидела за партой у окна, спиной ко входу, сгорбившись, как будто пытаясь стать меньше, незаметнее. Её плечи мелко вздрагивали. В луче света, падающего из окна, танцевала пыль, и в этом свете были видны следы слёз на её щеке.

Всё во мне перевернулось. Вся моя привычная наглость, вся моя язвительность испарились в один миг. Осталась только дикая, животная потребность остановить это. Заставить её боль исчезнуть.

Я вошёл бесшумно, не зная, что сказать. Все мои шутки, все глупые и плоские подколки казались сейчас страшным кощунством. Я подошёл к ней и просто стоял, чувствуя себя невероятно неуклюжим, огромным и бесполезным.

Она не обернулась, но поняла, что это я. По тому, как замерли её плечи, по едва уловимому изменению ритма её дыхания.

— Калиста… — произнёс я, и мой голос прозвучал хрипло и непривычно тихо.

Она ничего не ответила. Только тихо плакала. Эти звуки резали меня острее любого клинка.

Я не выдержал. Медленно, давая ей время отпрянуть, я протянул руку. Я просто хотел коснуться её волос, погладить их, как это делала моя мать, когда мне было плохо в детстве. Это был жест утешения, чистый и лишённый всякого намёка на флирт.

Но едва мои пальцы коснулись её пряди, она дёрнулась, как от ожога. Резко отпрянула, вскочила с места и отшатнулась от меня, прижимаясь спиной к холодному оконному стеклу. Её глаза, полные слёз, были широко раскрыты от ужаса. Не от злости, не от досады. От самого настоящего, животного ужаса. И это было обращено на меня.

Я замер с протянутой рукой, чувствуя, как ледяная пустота разливается по всему телу. Я не понимал. Я не понимал абсолютно ничего. Что я сделал? Что успел сделать? Мы же… вчера всё было прекрасно. Мы спорили о заклинаниях, она смеялась над моими шутками, а потом… а сейчас…

А теперь она смотрела на меня, как на монстра.

И впервые в жизни я был полностью и абсолютно растерян.

Я стоял, все еще чувствуя жгучий холод там, где она отшатнулась от моего прикосновения. Этот взгляд, полный ужаса… он прожигал меня насквозь.

— Калиста… что случилось? — голос сорвался на шепот. — Что я сделал?

Она отвернулась, уткнувшись взглядом в пыльный паркет. Плечи снова затряслись.

— Всё, — ее голос был прерывистым, хриплым от слез. — Игра закончилась. Хватит. Хватит лжи.

В воздухе запахло грозой. Масками. Правдой. Тем, чего я одновременно ждал и боялся. Все мои внутренние струны натянулись до предела. Я сделал шаг вперед, потом еще один, заставляя себя двигаться медленно, словно приручал дикое, раненое животное.

— В чем дело? — спросил я, и мой собственный голос прозвучал чужим, слишком тихим и серьезным.

Она резко обернулась. Слезы текли по ее щекам ручьями, но в карих глазах пылал сейчас не ужас, а отчаянная, исступленная ярость.

— В чем дело? — она фыркнула, и это звучало как рыдание. — В том, что я не та, за кого себя выдаю! Я не деревенская простушка! Я не Калиста! Держись от меня подальше, Зенон! Забудь меня! Забудь, как страшный сон, и никогда-никогда не подходи ко мне снова! Я одна сплошная ложь! Вся моя жизнь ложь… И это уже не изменить, Зенон. Просто уходи, и никогда ко мне не подходи.

Она выкрикивала это, и каждое слово било по мне, но не так, как она, наверное, ожидала. Оно не ранило. Оно… освобождало. Тяжелый камень, который я таскал в груди все эти недели, наконец сдвинулся с места.

Я не сдержал улыбки. Не той, наглой и самодовольной, а другой — облегченной, уставшей, может даже немного печальной.

— Я знаю, — сказал я просто.

Она замерла. Слезы продолжали течь, но ярость в ее глазах сменилась полнейшим, абсолютным недоумением. Она смотрела на меня, как будто я только что вырастил вторую голову.

— Что?.. — это было даже не слово, а выдох.

— Я сказал, я знаю, — повторил я мягче. — Знаю, что ты не Калиста из глухой деревушки. Знаю, кто ты на самом деле.

Она покачала головой, отказываясь верить. Готовясь нанести последний, самый страшный удар, чтобы оттолкнуть меня окончательно. Чтобы уничтожить все, что могло быть между нами.

— Ты ничего не знаешь! — закричала она, и голос ее сорвался. — Я пришла сюда, чтобы убить тебя! Понимаешь? Убить! Я хотела влюбить в себя, а потом бросить! Чтоб твое сердце разорвалось! Чтоб ты медленно чах и сдох! Вот кто я!

Она выпалила это на одном дыхании и замерла, ожидая. Ожидая отвращения. Гнева. Может быть, даже атаки.

Я выдохнул. И снова улыбнулся. Той же усталой, понимающей улыбкой.

— И это я тоже знаю, — произнес я так тихо, что это почти слилось с шуршанием пыли в солнечном луче. — Я догадался. И я ждал. Ждал, когда ты сама скажешь мне об этом.

Ее глаза стали огромными, бездонными от потрясения. В них не осталось ничего — ни ненависти, ни ярости, ни страха. Только полная, оглушающая пустота непонимания.

Она смотрела на меня, и в её глазах медленно угасала паника, сменяясь полнейшей, всепоглощающей растерянностью. Она была похожа на ребёнка, который заблудился в тёмном лесу и не знал, в какую сторону сделать шаг.

А мне… мне вдруг стало невероятно легко. Так легко, будто я сбросил тяжёлые крылья, которые таскал за собой целую вечность. Всё было сказано. Все карты легли на стол. Ложь, наконец, закончилась. Остались только мы двое, её слёзы и эта пыльная, пропахшая старой магией аудитория.

— Я догадался, — сказал я, и на этот раз мой голос приобрёл твёрдость. — Но это ничего не меняет. Я всё равно тебя люблю. Я ждал. Я ждал, когда ты захочешь мне его сделать. Когда ты будешь готова. И я дождался.

Она молчала, просто смотря на меня, и по её щекам снова потекли слёзы, но теперь это были тихие, безудержные слёзы, не от ярости, а от полного опустошения.

Она медленно, будто костьми, выдавила из себя:

— Я… сегодня говорила с Пиерой.

Я кивнул, давая ей понять, что слушаю. Что я здесь. И никуда не уйду.

— Я рассказала ей… всё. Что узнала про родителей. Про… про того дракончика. Про то, что это была месть. Справедливая. — Она замолчала, сглотнув ком в горле. — А она… она всё знала. Всё это время знала.

Моё сердце сжалось. Я почувствовал, куда это ведёт.

— Она растила меня… с ненавистью. Специально. — Голос Калисты дрогнул. — В том пожаре… тогда… погибли её муж и её маленькая дочь. И она… она видела во мне не моих родителей. Она видела во мне не ребенка, которого нужно любить. Она видела орудие. Месть. Она вкладывала в меня всю свою боль, всю свою злобу… и у неё получилось.

Калиста обхватила себя руками, будто ей было холодно.

— А сегодня… сегодня я пришла к ней за поддержкой. Я сказала, что отпустила месть. Что… что влюбилась. И хотела у неё набраться сил, чтобы признаться тебе… И она… она просто… призналась. Во всём. С холодным, спокойным лицом. Сказала, что я предательница. Как и мои родители.

Тишина повисла в аудитории густая и тяжёлая. Я понял теперь всю глубину её отчаяния. Её мир рухнул не один раз, а два. Сначала образ любящих родителей, а потом — образ любящей приёмной матери. Её всю жизнь использовали как оружие. И единственный, кто увидел в ней не оружие, а человека, по иронии судьбы, оказался её главной мишенью.

— После разговора с ней… — прошептала она, — я хотела найти тебя. Сказать всё. Просто… всё. Попросить прощения. Попытаться начать всё с начала, если… если ты захочешь. Но… — она беспомощно махнула рукой, оглядывая нашу сцену, — но получилось вот так.

Она закончила и стояла, не поднимая на меня глаз, вся сжавшаяся, ожидая приговора. Ожидая, что я отшатнусь от этого комка боли и предательства.

Но я видел теперь не принцессу, не мстительницу, не сильную, во всех смыслах, женщину. Я видел девушку, которую предали все, кого она считала семьёй. И которую я, по какому-то невероятному чуду, полюбил ещё до того, как узнал её настоящую историю.

Её последняя фраза висела в воздухе, хрупкая и полная надежды: «Я хотела найти тебя, чтобы сказать всё». Она пришла ко мне. Не сбежала. Пришла.

Она стояла, всё ещё сгорбленная, всё ещё не решаясь посмотреть на меня, ожидая удара. А я смотрел на неё и видел не врага, не обманщицу, а самого сильного человека, которого я когда-либо встречал. Её мир рухнул дважды за один день, а она всё ещё стояла. И она пришла ко мне.

Я сделал шаг. Ещё один. На этот раз она не отпрянула. Она просто смотрела на мою грудь, словно боялась поднять глаза.

Я мягко коснулся её подбородка пальцами и заставил её посмотреть на меня. В её карих глазах плескалась целая буря — боль, стыд, надежда и страх. Я не видел там ни капли лжи. Только сырая, незащищённая правда.

И я улыбнулся. По-настоящему. Широко и беззаботно, как умел только я.

— Так значит, — начал я, и в голосе снова зазвенела знакомая ей лёгкая, язвительная нотка, — после всей этой драмы, слёз и признаний в страшных грехах… ты на самом деле не хочешь заканчивать нашу… а как мы это называли? Игру?

Она медленно кивнула, всё ещё не в силах вымолвить слово.

— И что эта самая месть, — я сделал паузу для драматического эффекта, — ты отпустила её ещё до того, как узнала всю подноготную?

— Да, — выдохнула она, и это было похоже на клятву.

Восторг ударил мне в голову, как самое крепкое вино. Я не сдержал смешка.

— Ну тогда, принцесса, — провозгласил я с наигранной торжественностью, — теперь ты просто обязана стать моей девушкой. Таковы правила. Я их только что придумал, и они нерушимы.

Она заморгала, протаптывая дорожку в моих словах. Шок сменился недоверием, а затем на её заплаканном лице расцвела медленная, неуверенная улыбка. Та самая, за которую я был готов свергать королевства.

— Это что, — она фыркнула, и в её голосе впервые за этот разговор пробился знакомый сарказм, — вызов?

— Самый что ни на есть серьёзный, — парировал я без раздумий.

И в этот миг между нами что-то щёлкнуло. Лопнуло, как натянутая струна, и исчезло. Весь налёт фальши, вся тяжёлая пелена недомолвок и масок растворилась в пыльном воздухе аудитории. Остались только мы — он, бабник и наследник драконьего клана, который оказался не так прост, и она, принцесса-мстительница, которая оказалась жертвой чужой ненависти и выбрала любовь. И эта связь между нами была теперь чистой, светлой и до жути крепкой.

Я был бесконечно рад, что всё пошло именно так. Не по сценарию её мести, не по моим хитрым планам разоблачения, а вот так — криво, больно, но честно.

И, прежде чем она успела найтись и выдать в ответ какую-нибудь едкую, чуть пошлую шутку (а я знал, что она сейчас придёт ей в голову), я наклонился и прикоснулся к её губам своими.

Это был не страстный поцелуй, не требующий ничего взамен. Это было лёгкое, почти невесомое прикосновение. Тёплое, успокаивающее, обещающее.

Знак.

Печать на нашем новом, только что рождённом договоре. Договоре без лжи.

Я отстранился всего на сантиметр, всё ещё чувствуя на своих губах сладкий вкус её слёз и надежды.

И на этом прикосновении — тихом, нежном и полном такого невероятного облегчения, словно весь мир вокруг будто замер в ожидании, что же будет дальше.