Мои попытки

Глава 2

Дрон

Борьба. Это слово идеально описывает мою жизнь с самого рождения. Каждый день и каждый вздох — борьба за выживание. Борьба за место на этой земле. Борьба за хлеб и любую пищу. Борьба за жизнь. Борьба за свою свободу. Одним словом, борьба.

Я не помню времени, когда не дрался. Кажется, что я родился постоянно дерущимся и агрессивным внутри. Мне всегда приходилось защищать себя и не только. Спасибо моим кулакам и тупому желанию жить. Было бы проще, если бы я был слабее, как многие, кто наложил на себя руки, начал колоться или беспробудно пить. Но я видел и вижу эту жизнь исключительно в чёрно-красном цвете. В теории я знаю, что небо синее, но моё небо чёрное.

Толпа затихает, когда мой противник падает перед моими ногами. Мои мышцы и кости зудят и ноют от такой физической нагрузки.

— Добивай его! Добивай! — орёт кто-то из толпы, а затем все подхватывают этот вопль.

Смотрю на лежащего мужчину. Он не двигается, истекает кровью и едва дышит. Умереть вот так? Это самая дерьмовая смерть в мире. Я знаю, что ни о чём не должен сожалеть. Все, кто сюда приходят, должны радоваться такой возможности, и это наш выбор. Нас никто не заставлял приходить в этот клуб, драться и умирать.

Пол под моими ногами весь в разводах от крови и рвоты, пота и воды. Меня передёргивает от отвращения. Я разминаю забинтованные руки и облизываю губы, ощущая металлический привкус крови. Я получил два удара в лицо и разбитую губу. Но… я не убийца.

— Ты собираешься его добивать или как? — рявкает на меня один из наблюдающих.

Я вскидываю голову и сглатываю. В моей груди снова появляется знакомое удушливое чувство.

— Нет. Я выиграл, — пробормотав, пячусь назад.

Кто-то начинает орать мне гадости, кто-то оскорбляет, а кто-то, наоборот, восхищён мной. Я выиграл эту битву. Я выиграл бой. Я изначально сказал, что никого убивать не буду, когда записался. Но это давление… этот живой круг стискивает меня изнутри невидимыми щупальцами, отравляя моё сознание.

Мне нужно уйти. Я должен.

Срываюсь на бег и расталкиваю людей. С трудом добираюсь до раздевалки, в которой в это время болтают бойцы, выходящие на следующий бой. Врываюсь туда и быстро иду в душ, хватая на ходу свою потрёпанную спортивную сумку. Мои мышцы начинают ныть сильнее. Желудок скручивает. Я игнорирую вопросы других самоубийц и вхожу в душ прямо в одежде. Задёрнув шторку, опускаюсь на корточки и быстро считаю, касаясь кончика каждого пальца подушечкой большого пальца.

Раз. Два. Три. Четыре.

Раз. Два. Три. Четыре.

И кажется, что так до бесконечности. Я считаю и ощущаю своё тело. Снова и снова. Однажды я увидел это по телевизору. Не помню, сколько мне было лет. Я уже жил в аду, и все считали меня слабым. Я получал тумаки и настоящие переломы. Я находился бы в больнице большую часть своей жизни, если бы не умел легко сбегать оттуда и был беспризорником. Никому до меня не было дела. Никогда. Всем было насрать на меня.

В такие моменты, когда у меня начинается паническая атака, я выпадаю из жизни. Порой это длится больше часа или двух. Порой проходит быстрее, всего пять минут, но они кажутся вечностью. Вечностью, в которой ты не можешь ни сдохнуть, ни жить. Ты балансируешь между болью, страхом и унижением обосраться. Да-да, так и есть. Когда я был маленьким, то и штаны мочил, и гадил в них. Жизнь совсем меня не жалела. Никогда. Я привык. Поэтому я уже знаю и себя, и своё тело. Я умею более или менее контролировать свои приступы. Но самое ужасное, когда приступ начинается внезапно, как сейчас. Хотя не внезапно, я знал, на что шёл. Знал, что как только ко мне прикоснуться, я сойду с ума и потеряю связь с реальностью. И этого я боюсь. Я живу под личным контролем.

— Эй, парень, ты там не сдох? — задаёт кто-то вопрос, который сопровождается громким гоготаньем, и я открываю глаза.

Точнее, они были открытыми, только вот у меня ощущение, будто я только проснулся.

Меня трясёт от адреналина и пережитого боя. Медленно поднимаюсь по стенке грязного душа и сглатываю снова и снова, постоянно облизывая губы.

Так и не ответив, хватаю свою сумку и выхожу из душевой кабинки, грубо толкая собравшихся бойцов. Они задирают меня, высмеивают, но я привык уходить спокойно, не реагируя ни на что.

Я хочу принять душ и смыть с себя кровь, но не буду делать это здесь. Слишком опасно. Я не раздеваюсь перед незнакомыми людьми. Никогда.

Добравшись до офиса, а точнее, до маленькой и воняющей плесенью комнаты, вхожу туда без стука.

— Деньги, — говорю я, глядя на крепкого и скользкого мужчину.

Я не знаю, как его зовут. Но знаю, что он здесь главный. Он приходит редко, его называют по-разному, но никто не знает его настоящее имя. Поэтому я не утруждаюсь запоминанием этой информации.

— Ты кто? — спрашивая, он спокойно откидывается на спинку стула и убирает пачки денег в сейф, стоящий у него за спиной.

— Дрон. Я выиграл.

— Ах да, но прости, парень, ты не выиграл, а проиграл. Ты должен был убить Скунса, а ты ушёл. Это считается проигрышем, — нагло ухмыляется он.

— Я выиграл. Я сказал, что не буду убивать. Это записано в контракте.

— Правда? — удивляется он и достаёт большую папку, а затем копается в ней. По-видимому, он достаёт наш контракт и пробегается по нему взглядом.

— Ни хрена подобного, Дрон. Здесь чётко написано, что ты согласен с нашими условиями, и нет никакой пометки о том, что ты не убиваешь, — он тычет пальцем в буквы, а я сглатываю от разочарования в себе.

— Я попросил указать это за меня. Меня обманули.

— Что за хрень ты несёшь? Вот место, где ты должен был написать свои условия! — повышает он голос, тыча на свободное место на бумаге.

— Я попросил…

— Да мне насрать, что ты попросил, Дрон. Никто не имеет права заполнять за тебя контракт. Никто! Только ты мог указать свои условия. Ты их не указал и согласился драться до победного. И ты ушёл. Ты проиграл. Об этом тоже написано здесь. Не морочь мне голову.

— То есть я не получу своих денег? — хмурясь, спрашиваю.

— Нет. Надо было думать раньше и ответственно относиться к заполнению бумаг. А сейчас пошёл вон. Если хочешь драться снова у меня, вали отсюда, иначе я вышвырну тебя.

Поджимаю губы. Сам виноват. Сам. Но у меня не было иного выхода. Не было. Я отдал кое-кому заполнить за меня анкету и просил указать свои условия, а он не указал! Блять. Сукин сын.

— Я могу драться снова? — спрашиваю я.

— Да. Можешь. Запишись. Заполни анкету, внеси деньги и вперёд, тебе дадут свободное время и противника.

— Опять оплатить? Но я заплатил тысячу долларов! — злясь, сжимаю ручку сумки.

— Это взнос за бой. Господи, парень, читай уже, что ты подписываешь, — он закатывает глаза и захлопывает папку.

— И во второй раз я должен внести тысячу долларов?

— Да. Официально ты не выиграл. Ты идиот, Дрон. Просто идиот. Ты мог сорвать отличный куш, но свалил, как придурок. Ты собрал немного денег в отличие от постоянных бойцов, но мог бы сорвать три штуки. А ты всё просрал.

Всё просрал. Снова.

Прикрываю глаза и делаю глубокий вдох.

— Хорошо. Спасибо, — кивнув, выхожу из офиса.

Я так разочарован в себе. Снова. Всё, что я ни делаю, это дерьмо. Постоянно. Я всегда всё порчу. Везде. Теперь мне нужно ещё больше денег, но где их взять? У меня в кармане лежат последние пятьдесят долларов, и всё. Мне нужно что-то принести домой. Мне нужны деньги. Я так рассчитывал на этот бой и… я всё просрал. Я просто неудачник.

Мне не хочется возвращаться домой, но я должен. Да и назвать домом место, где я сплю, сложно. Это однокомнатная квартира в старом здании с пластиковыми дверьми и соседями наркоманами, проститутками и другими людьми, кто давно потерял облик человека. Иного я позволить себе не могу. Я в заднице. Не знаю, как долго я продержусь, потому что порой страшные и плохие мысли становятся раем для меня. Например, когда я иду домой, зная, что мне там не место. Зная, что там будет плохо, и я снова переживу несколько панических атак, истерик и, вероятно, рвоту, отключку и… насилие. О последнем я стараюсь не думать, называя это эпизодами. Эпизоды моей жизни, которые стали уже нормой.

Думаю, что каждый из попутчиков в автобусе, в котором я еду, кривит нос, глядя на меня, потому что я избит, и от меня воняет потом, как и грязным телом. Я с шести утра работаю. У меня есть оправдание. Я моюсь… зачастую под ледяной водой, потому что горячая вода — это роскошь для нас. Да, так ещё живут люди. Есть красивые истории, красивые места в Чикаго и красивые люди. У меня же всё некрасивое. Это другая сторона жизни. И да, насчёт людей вокруг меня. Они думают обо мне, как о жалком ублюдке. При росте сто восемьдесят семь сантиметров, весе в сто килограмм и горе мышц, которые внушают страх многим, я неудачник. Я еду в автобусе. У меня нет денег. Нет нормальной работы. Нет образования. Я стараюсь выжить. Я работаю там, где меня могут взять незаконно, и платят, конечно, мало. Помимо этого, у меня… условное. Я мог сесть за решётку на энное количество лет, если бы не друг отца. Он взял меня на счётчик. Он заплатил за хорошего адвоката. Заплатил судье и прокурору. Он заплатил многим, и там счёт на огромные деньги, которые я должен выплатить, а, помимо этого, нужно кормить семью. Семью… я даже не уверен, что это моя семья. В моём понимании семья должна быть другой. Я наблюдал за другими семьями, вроде нашей, и да, в таких семьях всегда есть проблемы. А у нас они огромные.

Медленно иду к дому, минуя группу обдолбанных парней, пытающихся снять шлюх на углу. Мне не хочется туда. Мне страшно. Наверное, это странно, если мне, такому большому и крупному парню, умеющему драться и защищать себя, страшно идти домой. Но там я бессилен, вот в чём проблема. Там я подчиняюсь и не имею права голоса. Там я в тюрьме. Там меня ждёт ад, и я боюсь его. Знаю, что не принёс денег, а я так на них рассчитывал. Каждый день я должен вносить хотя бы по двести долларов. И я вносил их. Иногда даже больше, но долг остался огромным. Я так не хочу снова заниматься этим. Я не могу больше. Мне противно от самого себя. Противно, оттого что я ненавижу себя за то, кто я есть.

Открываю хлипкую дверь, и мне в нос ударяет вонь спиртного, плесени и грязи. Мрак сгущается.

— Деньги принёс? — грубый голос отца вызывает волну холода внутри меня.

Я крепче хватаюсь за сумку и прохожу в небольшую и захламлённую бутылками, пакетами и другим мусором гостиную, в которой сидит отец в растянутых спортивных штанах и грязной футболке, потягивая пиво.

— Нет, — после тяжёлого вздоха отвечаю я.

— Ты проиграл? — спрашивает он и поворачивает ко мне голову, отрываясь от матча по бейсболу.

— Нет.

— Тогда какого хрена нет денег? Нужно положить их на карту и отправить Арсену до шести утра!

— Я просил тебя указать в анкете, что не собираюсь никого убивать. Я выиграл, но проиграл из-за того, что ты не выполнил мою просьбу, — огрызаюсь я.

— Что за чушь? Я написал всё, как ты просил!

— Нет. Ты не написал. Из-за этого они посчитали, что я проиграл, но я уложил Скунса. Ты виноват в том, что нет денег, — злобно цежу я.

— Что ты сказал, щенок? Я виноват? — прищуриваясь, спрашивает отец и поднимается с дивана. Его губы блестят от слюны. Это постоянно. Он плюётся, когда разговаривает.

— Я просил…

— Я виноват? Спрашиваю тебя, я виноват, Дрон? Я виноват в том, что ты грёбаный наркоман? Я виноват в том, что мы живём в заднице из-за тебя? Я виноват в том, что для того, чтобы спасти тебя от тюрьмы, нам пришлось продать дом, машину, и нас с матерью уволили с работы? Я виноват в том, что ты, сукин сын, решил немного развлечься?

Начинается. Порой я не выдерживаю. Я говорю всё, что думаю и получаю это в ответ. Чувство вины и стыда. Всё было не так, но кто мне поверит? Даже отец забыл, как всё было на самом деле? Он сделал меня виноватым, ведь я мог просто отсидеть в тюрьме, и никто ничего не потерял бы. Я бы мог подставить себя, но заключил сделку с Арсеном. Это было моё решение. Я даже здесь проиграл.

— Прости, — выдавливаю из себя. — Я расстроен, оттого что мне ничего не выплатили после боя. Прости, пап.

Отец поджимает губы, а затем прикладывается к бутылке пива, допивая до конца. Он швыряет бутылку в груду мусора и облизывает губы.

— Что ж, ты знаешь, что должен сделать, Дрон. Прими душ, я пока всё подготовлю. Ты сам виноват в этом. Принёс бы деньги, тебе не пришлось бы снова заниматься этим дерьмом.

Кровь леденеет у меня в жилах. Всё тело становится деревянным. И я снова считаю. Опять и опять.

Нет…

— Я найду деньги. Я… сейчас приму душ и пойду поищу подработку на ночь. Я… я… пожалуйста, — мне стыдно за то, что мой голос пищит от страха.

— Заткнись, сучёныш. Заткнись, иначе я позвоню Арсену и скажу, что ты отказался от сделки. Он заберёт твою сестру. Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы двенадцатилетняя девочка отрабатывала за тебя? Или ты хочешь, чтобы он забрал тебя, и ты стал его рабом?

Я жмурюсь и отпускаю голову, ощущая горький привкус на языке.

— Я приму душ, — мрачно говорю.

— Это умное решение, сынок. Ты молодец, — отец шлёпает меня по плечу и направляется к страшному и самому чистому углу в нашей квартире. Углу стыда и унижения. Углу насилия.

Внутри меня плещется отвращение. Безумное отвращение к тому, что мне предстоит снова делать. У меня нет выбора. Нет никакого, мать его, выбора.

Я мог бы потянуть время, стоя под ледяными каплями душа и глядя на облупившую на стенах краску или на пустые и покрытые плесенью места, где нет кафеля, но знаю, что чем дольше я здесь нахожусь, тем хуже будут последствия. Чем быстрее я с этим разберусь, тем скорее смогу лечь спать и пережить этот день, зализать свои раны и послушать что-нибудь полезное.

Мне никогда не нравилось смотреть на своё отражение в зеркале. Сейчас тем более. Чёрные чулки покрывают мои ноги и держатся на подвязках. Трусы прозрачные, и не оставляют никакого намёка на интригу. Я уже не говорю о чёртовом костюме горничной, который на меня едва налез. Это самый большой размер, и он мне практически мал, но… выбора нет. Я натягиваю на лицо чёрную маску с прорезью для глаз и рта, затем чёрные длинные перчатки. Обуваю чёрные лакированные туфли на каблуках, которые услужливо мне подарили. Мерзость. Это мерзость.

Наверное, для кого-то мой вид комичен, но не для меня. Это пытка и каторга. Это насилие. Разумом я всё понимаю, но ничего поделать со своей «работой» не могу. Я злюсь. Агрессия и ярость на мудака, которого я называю отцом, копится годами. Конечно, я бы мог прихлопнуть его одним ударом, но тогда мне будет хуже. Тогда я точно отправлюсь в тюрьму. Тогда из меня сделают обычную шлюху, и это будет реальностью. Парни в тюрьмах строгого режима абсолютно не милые. Они ублюдки, и вряд ли я проживу неделю. Я сдохну там. Нет, не сама мысль о смерти останавливает меня от убийства, а суть убийства. Я не пацифист, но и не убийца. У меня множество вариантов убить не своими руками тех, кто это со мной сделал. Но, наверное, я трус. С моими проблемами, с прошлыми грехами и долгами, я окажусь в положении хуже, чем сейчас.

— Выпей, — отец бросает в мою сторону на столик таблетки.

Ненавижу, но без них я вряд ли смогу что-то заработать. Кладу в рот одну из таблеток и запиваю её водой.

— Итак, я настроил свет и ноутбук. Я уже написал, что трансляция начнётся через десять минут, — сухо говорит он, поправляя красную ткань на «съёмочной площадке».

Я сглатываю, и меня пробирает от отвращения. Я сам виноват. Мне нужно быть умнее. Нужно быть хотя бы немного умнее в следующий раз. Если бы я попросил кого-то другого заполнить за меня анкету, то не стоял бы здесь в этом наряде, как грёбаная проститутка и не наблюдал за множеством игрушек, которые отец раскладывает вокруг места съёмки.

— Дрон, давай, пять минут, — рявкает он.

С тяжёлым вздохом я подхожу к низкой скамейке, на которую наброшена красная ткань.

— Ты же знаешь, что у нас нет выбора, сынок. Нет выбора. Нам нужно отправить деньги. Если бы я мог найти какую-то нормальную работу, то тебе не пришлось бы проходить через это, — страдальчески добавляет отец, приглаживая седые и редкие волосы на голове.

Я даже не реагирую на него. Это всё чушь собачья. Это ложь. Он может найти хотя бы какую-то работу, но только играет в карты, пьёт и срёт вокруг. Слава богу, что мать с сестрой живут в приюте, иначе они тоже участвовали бы во всём этом дерьме.

— Постарайся завестись. Я поставлю тебе порно, но без звука. Досчитай до пяти и включай запись, — командует он.

Это всё, что я умею делать, по его мнению — считать до пяти. Хотя он недалеко ушёл от правды.

Мой палец дрожит, когда я щёлкаю на кнопку мыши, и начинается трансляция. Это то дерьмо, которое любят люди. Теперь они любят порно онлайн. Им мало порно, которое снимают актёры, им нужны живые люди и их живые желания, живые фантазии и живое насилие. И этого дерьма полно. Правда. Когда я только пришёл в эту индустрию, то она уже была переполнена, и с каждым часом таких, как я, становится всё больше и больше.

Комментарии сыплются, пока я медленно поглаживаю руками свой член под трусиками. Таблетки начинают действовать, и ствол становится тяжелее и твёрже. Никто не видит моих глаз, они спрятаны за чёрной сеткой, иначе бы зрители увидели в них то, что я чувствую. Отвращение к себе. Отвращение к этим мудакам, которые пишут сообщения о своих фантазиях. Я вижу их, отец показывает мне, что делать дальше, чтобы поощрить их.

Трахать себя на камеру никогда не станет для меня нормальным делом. Сколько бы я это ни повторял. Сколько бы я ни уговаривал себя. Нет. Меня тошнит. Мне хочется выблевать всё это дерьмо, которое я с собой делаю. Этот искусственный член, торчащий из моей задницы, другой, который я сосу и издаю те самые звуки, отчего приходят подарки от зрителей. Мне паршиво. Я готов сдохнуть.

Самое сложное в этом всём кончить. Я не кончаю. Вообще. Мой член зависит от таблеток, и всё. Я не кончаю. Я забыл уже, как это ощущается. Какие бы стимуляции я с собой ни проводил. А я делал кучу всего: засовывал анальные шарики, яйца, использовал дидло разного размера, вибраторы, даже бутылки были. Ничего. Абсолютно ничего, но на этот случай всегда есть искусственная сперма. Да здравствует Америка, мать её, и доступность любых товаров.

К концу трансляции меня мутит сильнее. Хочется снять с себя кожу и, на хрен, выбросить её, уничтожить. Это мерзко. Я завидую тем, кому нравится это делать с собой. Я же… ненавижу.

— Отлично, парень! Просто отлично! Мы заработали две штуки! — смеётся отец, хлопая мне, пока я стираю пот с лица и бросаю в сторону игрушки, покрытые дерьмом. Настоящим дерьмом. Это нравится людям. Им нравится всё грязное. Им нравлюсь я, потому что грязный.

— Ты сегодня отлично поработал, — отец треплет меня по волосам, когда я стягиваю маску.

Я уворачиваюсь и пытаюсь встать, чтобы уйти, но его пальцы остаются в моих волосах, и он дёргает их к себе, поворачивая мою голову.

— Ты не рад тому, что у тебя есть отличный шанс заработать, Дрон? — ехидно спрашивает он.

— Я хочу в душ, — сипло говорю ему. Меня сейчас вырвет. Мне нужно уйти. Уйти и тогда пожалеть себя. Только бы он не видел. Нельзя. Запрещено. Я купаюсь в этом дерьме именно из-за своей слабости.

— Подожди. Ты хорошая шлюшка, Дрон. Только подумай, сколько бы мы могли заработать, если бы ты всё же согласился на предложение Арсена. Таких мальчиков, как ты, любят. У тебя красивое тело, симпатичная мордашка, разработанная дырка, и ты отлично сосёшь. Может быть, я смогу тебя убедить, а? Ты же педик. Ты грёбаный педик, так какая тебе разница, у кого сосать, и кто тебя ебёт. Ты педик. Жалкий, грязный педик.

По моей коже пробегают мурашки страха и омерзения к его словам. Я не педик, блять. Я не хочу всего этого.

Дёргаюсь назад, сжимая кулаки.

— Не спеши, Дрон. И даже не думай драться со мной, шлюха. Один синяк на мне, и ты отправишься за решётку. А ты же знаешь, что там делают с такими симпатичными мальчиками, да? Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!

Мне приходится поднять голову, пока он продолжает держать меня за волосы. Ненавижу его. Ненавижу. Всей душой. Но я смотрю в его грязные дерьмовые глаза, заволочённые похотью. Ублюдок. Ненавижу.

— Посмотри на себя, Дрон. Твои губы стали алыми, — он проводит пальцем другой руки по моему рту, но я сразу же поджимаю губы.

— Мне нужно в душ, — шиплю я. — Я хочу помыться.

— Ты был очень плохим мальчиком сегодня, Дрон. Ты обещал, что принесёшь деньги, и обманул меня. Ты же знаешь, как тебе стоит попросить прощения у меня, да? — ухмыльнувшись, он достаёт из кармана пакетик с презервативом и бросает мне на колени. — Давай отработай своё прощение, как и место, в котором ты живёшь. Отработай мою любовь, Дрон. И я покормлю тебя. Ты же голоден, верно? Вероятно, я куплю тебе бургер, Дрон. Сочный бургер, но только если ты будешь хорошим мальчиком. И конечно, я дам тебе ещё денег, чтобы ты попробовал стать частью бойцовского клуба. Последний раз, сынок. Сделай папочке приятно.

Он спускает свои спортивные штаны, и перед моим лицом маячит его член. Он окружён седыми и грязными лобковыми волосами. Запах его тела кислый и вонючий, как многодневный скоплённый пот.

Меня сейчас вырвет.

— А чтобы у тебя был стимул, я снова покажу тебе вот это, — хмыкнув, отец быстро щёлкает по клавишам ноутбука, и на нём появляется фотография меня и сестры. Это нормальная фотография, девочка сидит у меня на коленях, пока я глажу её по волосам. Но… для полиции это доказательство насилия над ребёнком. И они готовы написать на меня заявление за изнасилование ребёнка, которого изнасилует абсолютно другой человек. Я знаю, что они могут. Они грёбаные ублюдки.

— Вперёд, Дрон. Ты знаешь, что делать, — раскатав по своему члену презерватив, он хватает меня за волосы.

И я заглатываю его член. Ненавижу себя.

Кажется, что я родился с отвращением к себе и трусостью умереть. Я боюсь умереть, но иногда готов это сделать. Практически готов.

Меня рвёт снова и снова в грязный унитаз, моё тело дрожит, и всё саднит, начиная от губ, заканчивая анальным отверстием. Волна холодной дрожи дёргает меня опять к унитазу. Неважно, поел я или нет, всё уже давно в канализации.

Падаю на пол и сжимаю свои вонючие и пропахшие кислотой мужского тела волосы. Они слиплись из-за спермы. Мне приходится зажать свой рот, чтобы не заорать от боли и ненависти к себе. Я так часто порывался взять бритву и просто изуродовать или убить себя и всегда… каждый раз… рука опускается. Сегодня она тоже опустилась. Снова. Я такой трус.

Холодный душ абсолютно не чувствуется. Ледяные капли бьют по моему телу, пока я тру свою кожу, пытаясь содрать её, уничтожить. Не получается. Не получается. Ненавижу. Хочу выбраться из этого ада. Я стараюсь, но у меня никогда ничего не получается. Никогда.

Падаю на старый и разорванный матрас в захламлённой комнате. Это моя комната. Она маленькая и забита вещами отца. Но у меня есть свой угол — мой матрас на полу и мой плед. Он небольшой, хватает только укрыть ноги, но ничего, я рад тому, что меня оставили в покое.

Одинокая слеза выкатывается из глаз, когда я смотрю в темноту перед собой. Одинокий. Брошенный. Использованный. Белая шваль. Белая шлюха. Белое ничтожество.

Сжимаю кулак и ударяю им в матрас, а затем ещё раз и ещё. Не помогает. Та боль, то унижение и та ненависть, живущие во мне, кипят и уничтожают меня. Они сжигают меня к чёртовой матери. Я стал просто телом, просто расплатой, просто куском плоти, которая приносит деньги.

Наконец-то, телевизор выключается, и становится не так уж тихо, за стеной у ребят, снимающих квартиру, снова ссора, но мне достаточно того, что отец спит. Я быстро встаю и копаюсь в своей сумке. Достав кроссовки, вытаскиваю оттуда пакетик с травкой и открываю окно.

Одна затяжка, и мир становится более приятным.

Вторая. Мир размывается.

Третья… мне лучше.

Четвёртая. Я не чувствую своего тела.

Пятая. Я не чувствую боли.

Шестая. Мне хорошо.

Седьмая. Мои глаза закрываются, и я выдыхаю в ночной город, выбрасывая окурок на тротуар. Меня ведёт в сторону, и я в кайфе падаю на матрас. Вот этот мир я люблю. Он спокойный и защищённый. Там нет ничего плохого. Там только я и тёплые волны, огибающие моё тело. Они несут меня всё дальше и дальше, пока я не отключаюсь от реальности.