Наследник для дона мафии

Глава 46

Феликс

Отъезжаю от особняка и минут через пятнадцать съезжаю на обочину. Мне надо успокоиться, Перед глазами пляшут черти, голова объята огнем, руки сжимают руль так, что скоро из него потечет сукровица.

Или из них.

Уверен, если бы сейчас встал под холодный душ, я бы задымился.

Отпускаю руль, и пальцы начинают мелко подрагивать.

«Он не будет по нам плакать. Я горничная, а ты сын горничной».

Как ты посмела ему такое сказать? Он и мой сын тоже.

Мой родной carino...

Руки почти наяву ощущают хрупкие птенчиковые ребра, под которыми натужно бьется больное птенчиковое сердечко.

Почему ты не посчитала меня вправе заботиться о собственном сыне? Почему увезла его от меня?

Ему нельзя много бегать. Я бы не давал ему. Я же и так не давал. Я носил его на руках, сажал на плечи, когда он вырывался. Маленькая торпедка...

Закрываю глаза. На фото в альбоме я тоже почти везде бегу...

Я не любил смотреть свои детские фото. И никогда не видел свои фото с отцом. Это его личная коллекция, готов спорить, донна Паола их тоже не видела. Там только мать и я. Видимо съемки были, когда она и Маттео были в отъезде.

И я никогда не видел у отца такого выражения лица, чтобы он смотрел на меня с таким теплом и гордостью. Наверное, потому что здесь я маленький, такой как Рафаэль. А когда подрос, он прятал свои эмоции за равнодушной маской.

На какой-то миг торкают слова Арины. «Он же не может быть твоим братом?»

Я точно уверен?

И сам себе отвечаю. Точно. Не может. И дело не только в рассказе полубезумной тетушки Лоренцы.

Слова Роберты «Ты копия своего отца, такое же чудовище, как Винченцо» пусть с опозданием, но заставляют задуматься.

Что ей сделал отец? Почему она назвала его чудовищем?

Он даже письмо рекомендательное ей написал. Так в чем его вина?

Подвал? Бетон? Или вот это, отчего на загривке шевелятся волоски.

«Говорят, у африканских берегов они самые прожорливые...»

Каким боком акулы к Винченцо? Эти вопросы я себе могу задавать до бесконечности.

Достаю телефон, больше без колебаний нажимаю дозвон. Из динамика доносится хрипловатый голос Тальоне.

— Слушаю, дон?

— Энцо, срочно начинай поиски Роберты Ланге и ее сына Рафаэля. В последний раз ее видели в аэропорту Ламеции-Терме, оттуда она просто испарилась.

— Дон, так не бывает, — Тальоне говорит чуть растягивая слова, как будто с ленцой, но я знаю, что в этот момент он уже на другом телефоне начинает набирать распоряжения команде. Поэтому спешу.

— Послушай. Это важно. Ни один волос не должен упасть с их головы.

В трубке ненадолго воцаряется пауза.

— Они так важны для вас, дон? Или она что-то украла? Это же ваша горничная?

Да, блядь. Похуй, теперь уже пусть знают. Их теперь надо охранять.

— Уже нет. Она уволилась, но, Энцо, мне нужно их вернуть. Срочно. И никто не должен об этом знать. Достань мне их. Хоть из-под земли.

Из динамика доносится характерное покашливание.

— Дон, я правильно понял, даже если будут сопротивляться, я могу применять любые методы...

Ну вот нет же блядь!..

— Нет, Энцо, давай так, ты их найди и сообщи мне. Вместе за ними полетим.

— Я так не работаю, дон, вы же знаете.

Знаю, блядь, ты умеешь только в мешке. Это то, что имела в виду Роберта?

— Но сейчас ты сделаешь исключение. Там ребенок.

Он думает. Переваривает. Наконец медленно выдает.

— Хорошо. Я попробую, дон.

Вот и отлично. Отбиваю вызов и еду к Коэнам. У них, как и у многих здесь резиденция, Леонид тоже в числе приглашенных и на мой банкет, и на остров. Приехал он или нет, не знаю. Мне нужна Светлана.

Хоть бы никуда не свалила, мне надо задать только один вопрос.

Меня здесь знают, пропускают без проблем, просят подождать несколько минут. Светлана выходит в просторный холл буквально сразу.

В который раз поражаюсь ее переменчивости. Еще совсем недавно она приходила ко мне в особняк и была почти один в один с портретом, а теперь снова «поплыла». Черты лица все меньше стали напоминать «мою» Милану...

— Феликс? — она не скрывает удивления. — Зачем ты пришел?

... Я держу ее за волосы. Она висит над обрывом, в другой руке у меня мачете. Ее глаза объяты ужасом, рот перекошен, она может издавать только клокочущие утробные звуки.

— Скажи мне правду, — хрипло говорю я, — скажи правду, и, может быть, я тебя... пожалею.

Я хотел сказать правду, что не больно ее убью, но решил в последний момент немного смягчить.

— Что ты хочешь знать? — истерично вскрикивает Лана. — Отпусти меня, ты, больной маньяк!

— Там, в Сомали. Это была не ты? Ты меня обманула! Кого ты подсунула вместо себя, говори?

— Отпусти меня, чертов психопат!

— Отпущу, если скажешь правду. Или ты хочешь, чтобы я тебя скормил акулам?

В ее глазах вспыхивает даже не ужас. Это... это скорее узнавание. И я окончательно утверждаюсь в собственных догадках. Но она медленно качает головой.

— Я была... Никого больше... Отпусти, Феликс, — шепчет она, и мозг взрывается криком.

— Феликс, ты с ума сошел? Что здесь происходит?

Меня забрасывает обратно. Я оказываюсь не на обрыве, а в холле дома Коэнов. Держу Светку за волосы, стягиваю их на макушке и тяну вверх. Вдавливаю ее в колонну, а меня пытается оттянуть от нее Леонид.

— Отпусти мою дочь, чертов сумасшедший!

— Папа! — Лана всхлипывает, выворачивается и бросается к отцу.

— Феликс, ты объяснишь, почему вламываешься в мой дом и ведешь себя так неподобающе? — сердито спрашивает Коэн. — Что на тебя нашло?

— Да, Феликс, почему ты решил, что в Сомали была не я? Разве я тебе недостаточно все объяснила? — Светку трясет, но она старается держать лицо. — Почему ты снова решил покопаться в прошлом?

А вот здесь надо осторожно. Коэны знают Берту, я готов в этом поклясться. Не от них ли она пряталась у меня в особняке?

Когда Светлана приходила, Роберта приносила кофе, но та ее не узнала. Может, Коэны хотели заполучить от меня наследника, и использовали для этого Берту в качестве суррогатной матери? Безумная идея? Вполне. Достойная и меня, и Коэнов. А она сбежала и родила Раэля.

Коэны о нем не знают. Никто о нем не знает и не должен знать.

Пока мой сын не будет рядом со мной и в безопасности, ни одна тварь о нем не узнает.

Хватаю Светку и несмотря на вопли Леонида снова вжимаю в колонну.

— Скажи, с кем у меня была брачная ночь? — всматриваюсь в ее лицо, так сильно напоминающее любимое, нарисованное на портрете в сейфе.

— Что за вопрос, Феликс? Со мной, конечно! — фыркает она.

— Тогда почему у меня на тебя не стоит? — спрашиваю, толкаясь бедром.

— А ты меньше по блядям шастай, и с эрекцией проблем не будет, — Леонид снова отдирает меня от своей дочурки.

Только я знаю правду. От нее меня в любом состоянии вставляло. И стояло на нее везде и всегда, стоило только ей появиться.

Холл уже наполняется охранниками, и я знаю, что сейчас сила не на моей стороне. Но я и не собираюсь дальше воевать. Наоборот, я не буду ссориться с Коэнами, чтобы не лишать себя удовольствия видеть, как они отправятся в увлекательное путешествие пешком по дну Индийского океана.

— Тебе сейчас лучше уйти, Феликс. Ты не в себе, — недовольно говорит Леонид.

— Да, пожалуй, я пойду. Жду вас на банкете. Хорошего вечера, — разворачиваюсь и прохожу мимо настороженной охраны.

Возвращаюсь в особняк, иду в кабинет. И вдруг по дороге слышу переливчатые трели знакомой, но забытой мелодии.

Тиии-тиии-риииии! Тиии-тиии-риииии!

Замираю. Круто разворачиваюсь на месте и бегу на звуки, прислушиваясь. Останавливаюсь у крайней двери в крыле для прислуги, из-за которой доносится мелодия песенки «Блю канари». Это бывшая хозяйственная комната, переделанная под еще одну кладовку для хранения белья.

Рывком открываю дверь и вижу Луиджи, Антонио и Франко. У Луиджи в руках аккордеон, у Антонио мандолина, а у Франко бубен.

Я явно застаю их врасплох, потому что почтенные синьоры даже приседают от неожиданности.

— О, синьор, вы уже вернулись? — растерянно произносит Луиджи.

— Что вы здесь делаете? — спрашиваю немного грозно.

— Простите, синьор, мы не хотели вам помешать, — смущенно отвечает Франко, пряча за спину бубен.

— Мы просто репетируем к вашему дню рождения, — продолжает Антонио.

— А что за песня? — спрашиваю уже не так грозно.

— О, синьор, вы ее наверное не знаете, — отмахивается Луиджи. — Это старая итальянская песня про грустную канарейку. Ее очень любила слушать моя мама.

— Но если вам не нравится, мы можем выбрать что-нибудь другое... — говорит Франко, и я его перебиваю.

— Нет нужды, синьоры. Продолжайте. Не буду вам мешать.

Выхожу из комнаты, как раз звонит телефон. Энцо Тальоне.

— Говори, Энцо.

— Синьор, она улетела на частном джете с правительственного терминала. Мы не можем пробить, чей это был джет. Ваша горничная оказалась не так проста, как мы думали. Вы все еще настаиваете, чтобы мы не применяли жесткие меры? Это связывает мне руки...

— Да, Энцо, она и ребенок должны остаться живыми и невредимыми.

Тальоне протягивает достаточно разочарованно.

— Я вас понял, синьор.

И отключается.

Некоторое время тупо смотрю в пустой экран. Не так проста, как думали? Ну охуенно. Если бы не Раэль, клянусь, меня бы ничего не сдерживало.

Набираю номер своего юриста.

— С завтрашнего дня начинайте процедуру эксгумации тела моей жены Миланы Богдановой. Затребуйте вскрытие могилы и повторную экспертизу. Насколько я знаю, у нее нет родственников, так что проблем быть не должно. Свяжитесь с местной администрацией и наймите адвоката на месте.