Не потеряй нас

Глава 38, часть 1

Тимур

Все шло по плану до двадцать четвертой недели. Мне стало казаться, что все мои опасения были напрасными, но чем больше становился срок, тем сложнее Ясе было ходить.

Она покорно лежала в палате дневного стационара у отца, ей делали капельницы с витаминами, а я смирился со всем и просто был рядом.

Я помнил посекундно момент, когда она положила мою ладонь себе на живот, где толкались наши головастики.

Я пока не мог сказать «дети» даже мысленно, в голове словно заслон на это слово стоял. Я долго не понимал причину, а потом осознал: от страха их потерять. Воде как пока они головастики, а не мои дети, не так страшно.

Со временем оба стали толкаться активнее, вызывая во мне практически панику. Каждый раз приходилось уточнять, не больно ли это, не причиняют ли они дискомфорт.

А Яська смеялась. Запрокидывала голову и звонко смеялась, пока я пытался не чувствовать себя паникером и идиотом до кучи.

В одну из наших утренних прогулок Яська привела меня в магазин детской одежды и снова смеялась, когда я бурчал, что вещи слишком маленькие, на кого их шьют и как вообще держать в руках таких крошечных человечков.

Мы ничего не купили. Как-то вместе решили, что покупать кроватку, вещи и все, что нужно для ребенка, будем после родов.

И, кажется, Яська все же догадывалась, что не такие уж мы с отцами и паникеры. Она часто просто лежала в постели, смотрела в стену и гладила свой животик, который рос не по дням, а по часам.

Пол наших детей мы тоже решили не узнавать. Пусть будет сюрпризом. Я настоял.

Напряжение наше нарастало с каждой неделей, словно мы пытались верить в лучшее, но ожидали худшего. Готовились к самому плохому исходу, при этом старательно улыбаясь и делая вид, что ничего плохого быть не может.

Или так было только у меня?.. Я не осознавал до конца. Жил как в тумане, каждую ночь кладя ладонь ей на живот, особенно когда головастики пинались, а Яська спокойно спала.

До двадцать четвертой недели. Все случилось ночью, когда она проснулась и сказала, что ей больно. Болела и немела нога.

В ту ночь я понял: началось. Наш персональный семейный ад, когда она не смогла наступить на ногу.

Замотал ее в одеяло, вынес на улицу, усадил в машину и в панике звонил отцу.

Когда мы приехали, нас уже ждали. Меня на осмотр не пустили, оставили нарезать круги в коридоре. Вышел отец и сказал, что началось. Болевой синдром. Я не слушал диагноз, не слушал его объяснений, только кричал, чтобы это вытащили из нее, чтобы она не мучилась, а потом долго жалел о собственных словах, когда вошел в палату и увидел ее.

Бледную, с нитью капельницы, тянущийся к руке. А другой рукой Яся гладила живот и что-то шептала нашим головастикам.

Улыбнулась через силу и сказала, что мы справимся.

В тот день я понял, насколько она сильная. Морально. В ней было столько теплоты, непонятно откуда взявшейся мудрости, стойкости и терпения, что я себя пацаном почувствовал. Лохом, который оказался слабее девчонки весом сорок пять килограмм с ангельской внешностью.

Тогда, когда я умирал от страха, она улыбалась. Она все встречала с улыбкой и высоко поднятой головой. Гнулась, но не ломалась.

Я не понимал, было ли это в ней раньше или пришло только после того, как Яська забеременела. Спокойствие и непривычная рассудительность, вера в хорошее… Пугающая вера в хорошее.

Я помнил, как медленно приблизился, положил обе ладони ей на живот, накрывая ее крохотную ладошку, и заговорил:

– Если бы я мог, то всего себя бы отдал, лишь бы с вами все было в порядке.

– Тимур, пообещай, что, даже если случится худшее и я не смогу ходить, ты будешь их любить.

Я не хотел этого обещать, хотя понимал: виноваты не они, а я. Моя вина была в том, что сейчас ей больно и что еще долго Яська проведет в постели, чтобы выносить и родить. Моя вина была, потому что в один из гребаных дней я не надел презерватив, не успел вытащить и сделал ее матерью. Моя вина была в том, что месяц она боролась одна. И, наверное, я сделал ей намного больнее морально, чем они, но…

– Не будет таких обещаний, потому что ты родишь и будешь ходить, ясно? Ярослава!

Она снова улыбнулась, озаряя мою тьму своей улыбкой. Я не знал, как у нее так получалось, но с ее появлением стал счастливее не только я. Даже отец и мама.

Яська, как суперклей, просто и играючи склеила мою семью заново, и швы не болели. Ныли немного, фантомно. Но не болели.

Только с ней я осознал, насколько мне не хватало семьи, как сильно я скучал по отцу и какой это кайф – просто болтать с ним по вечерам.

И теперь эта хрупкая девчонка снова рвет мои шаблоны своей силой духа и упорством в достижении своей цели – стать матерью.

Наверное, и правда материнский инстинкт настолько силен, что мать готова ради своих детей на все. Она пройдет все испытания, перетерпит любую боль ради своего продолжения.

У меня было много времени подумать. Тогда, когда я сидел у ее постели, пока моя девочка спала под успокоительными и легкими снотворными, чтобы снять боль.

Я часами рассматривал ее бледное личико с подрагивающими во сне ресницами, и ловил все новые и новые ощущения. Умиление и что-то такое, от чего в груди все сжималось. Невыносимая нежность, восхищение, страх, все смешивалось в один коктейль.

Поженились мы там же, в палате. Я почему-то упрямо хотел, чтобы дети появились в браке, словно моя фамилия как-то может ей помочь, уберечь. Словно для моей семьи потерь уже достаточно, словно это будет оберег для нее.

Отец привел регистратора, мы подписали нужные документы, сдали паспорта, обменялись кольцами и ели ее любимый зеленый торт с киви.

Ее отец приезжал каждый день с новой женой и новой подружкой Яськи, Викой. Они с Викой часто о чем-то сплетничали, сидя вдвоем в палате, я же в это время уходил, радуясь, что у моей девочки появилась подруга.

Не встревал и не вмешивался.

К ней приходили Машка с Ратом – к ней и к моему отцу. Машка считала себя его должницей, да и моей немного, но все это глупость.

А Рат поддерживал меня. Мы и раньше с ним были приятелями, но в те времена стали друзьями. Мы понимали друг друга, оба познали животный страх потерять любимую женщину, и если Марат это уже прошел, то я только шагал по пути, усеянному битым стеклом.

Яська и здесь своим появлением умудрилась склеить отношения. Наверное, если бы не она, то я бы тогда не помог Машке, встретив ее на дороге плачущую. Не повез бы к отцу. Уже тогда я начал становиться мягче, пробуждая в себе человечность, а не желание крушить все вокруг.

До дня ее родов мы не жили. Мы существовали. С каждым днем ей становилось все больнее, отец – и я с ним – ставили на уши всю больницу, находили новых специалистов, искали пути решения проблемы.

А я стал читать. Брал у отца справочники по медицине, изучая ее диагноз, и через три недели уже не путался в понятиях и стал понимать врачебный язык.

Днем работал в сервисе с Ратом, а по ночам штудировал литературу, упросив отца и санитаров поставить мне кровать в ее палате.

В тот вечер Яська уже спала, а я снова читал справочник по гинекологии. Как раз момент, где подробно описывали все пункты операции «кесарево сечение», когда вошел отец.

Заметив этот том, он хмыкнул и жестом попросил выйти. Я отложил книгу в сторону, кинул взгляд на Яську и тихо вышел, чтобы не разбудить мою девочку.

– Пойдем, поболтаем ко мне в кабинет? – предложил батя.

Я кивнул и пошел за ним. В кабинете на столе стояли два судочка с супом.

– Мама передала, – улыбнулся отец, – ты почти ничего не ешь, Тимур. Похудел.

– Аппетита нет, – отмахнулся я. – Ты по делу, или просто поболтать хотел?

– Ты стал интересоваться медициной, – загадочно прошептал отец.

– Хочу понимать ваш птичий язык, – хмыкнул я,

– Ты в детстве любил препарировать мягкие игрушки, не помнишь? Брал у меня шприцы и колол им уколы водой. А однажды чуть не сделал укол Камилю, хорошо, что мама вмешалась.

– Не помню, – улыбнулся я.

– Сынок, я последние месяцы очень внимательно за тобой наблюдаю и думаю, что пора. Честно говоря, думал, не дождусь момента, но ты меня удивил.

Я приподнял бровь и вопросительно на него глянул.

Отец достал из шкафа бумаги и протянул мне:

– Много лет назад я открыл счет на твое имя, и каждый месяц пополнял на определенную сумму. Был уверен, что когда-нибудь настанет момент, и ты повзрослеешь. И он настал. Здесь много. Хватит вам с Ясей на собственное жилье и на спокойную жизнь с детьми.

– Па…

– Это мой подарок как отца сыну. Ты скоро сам станешь отцом и поймешь меня. Я для тебя лучшего хочу, просто ждал, когда ты перестанешь валять дурака и бунтовать против само́й жизни. И еще… Вдруг… Если ты захочешь, может быть, у тебя появится желание поступить в институт, то мы с отцом Яси готовы вам помочь с детьми.

– Яська учиться хотела.

– И ты иди. В мед. У тебя есть все данные, чтобы стать врачом. Может быть, даже очень хорошим.

– Я ненавижу больницы.

– Именно поэтому ты можешь стать лучшим. Ты видел смерть, знаешь эту боль и, если научишься, можешь спасти тысячи людей от этой участи. Подумай об этом, необязательно отвечать сейчас. Время есть.

– Да какой я врач, па? – засомневался я.

– Пока действительно никакой, но все меняется, – подмигнул батя.

– Какие прогнозы у Яськи? – сменил я тему.

– Все будет хорошо и у нее, и у тебя. А теперь ужинай и иди к ней. А я домой, к жене. Анечка волнуется.

– Ты ей сказал про внуков?

– Родим – скажу. Не хочу, чтобы и она волновалась.

– Спасибо, пап, – прошептал я, – за то, что ты есть.

– Я столько лет этих слов ждал, сынок, – признался папа с улыбкой.