Не вижу зла (ЛП)

20

Финн

После четырех дней мучительных раздумий о том, как поступить, решение в итоге принимает не разум, а сердце. Я сдаюсь и пишу южанке, которая не выходит у меня из головы с той самой минуты, как я ее увидел.

Смотрю на телефон, перебирая в уме все возможные предлоги, чтобы встретиться, но в итоге мой скудный мозг выдает лишь дурацкую односложную фразу, достойную самого заносчивого придурка.

Я: Не хочешь потусоваться или типа того?

Негодница: Ты серьезно?

Я: Ну… да.

Негодница: У меня нет времени на "типа того", квотербек.

Я: Но у тебя же сегодня выходной?

Я: И у всех есть время на "типа того" *подмигивающий эмоджи*.

Негодница: Да, на работе у меня выходной, но это не значит, что я не занята.

Негодница: Мы же сейчас о сексе, да? С тобой никогда не угадаешь. "Типа того" может быть кодовым обозначением какого-нибудь метеоритного дождя, на который ты хочешь сводить меня посмотреть.

Я: Чем ты занята?

Я: Чтобы не было недопонимания – "типа того" всегда подразумевает, что ты садишься мне на лицо.

Негодница: Учусь. Некоторые из нас занимаются этим в колледже.

Негодница: Приятно знать. И как бы мне ни хотелось прокатиться на твоем симпатичном личике, я все еще занята.

Я: Нужна компания?

Негодница: …

Я: Ну, мне тоже нужно поработать над рефератом.

Я: Стоун?

Негодница: …

Я: Ладно. Обещаю, никакого "типа того".

Я: Стоун?

Я: Я принесу пиццу.

Негодница: Надо было с этого и начинать. Без ананасов, квотербек. Жду через час.

Я: Вечная негодница.

Негодница: Не вздумай забыть.

Спустя сорок минут я уже стою у двери ее общежития с двумя большими пиццами "Пепперони" и шестью бутылками колы. Стоун распахивает дверь после третьего стука, одетая лишь в короткие шорты и обтягивающую футболку с какой-то инди-группой – достаточно облегающую, чтобы я заметил отсутствие лифчика.

Отлично! Это точно не усложнит ситуацию!

— Вижу, ты подготовился, – усмехается она, забирая коробки с пиццей.

— Еда и кофеин. Если уж учиться, то с комфортом, – выдавливаю шутку.

— Полностью согласна. Заходи, квотербек. Устраивайся поудобнее. – Добавляет она, доставая кусок пиццы, но тут же бросает его обратно, обжигая пальцы.

— Вижу, я как раз вовремя, – смеюсь я, пока она пытается откусить горячий кусок, и осматриваю ее комнату.

Комната Стоун крошечная – лишь кровать и письменный стол, но яркие постеры и дерзкий декор выдают ее буйный нрав. Как и ее хозяйка, она миниатюрная, но с характером, который даст фору любому.

— Можешь занять стол, если хочешь. Я люблю заниматься на кровати.

Я киваю и раскладываю вещи на столе. Когда все готово, оглядываюсь и вижу, что Стоун уже погрузилась в учебу. Она сидит на кровати, прислонившись к стене, с ноутбуком на подушке, а рядом – открытая коробка пиццы, откуда я тоже могу спокойно взять кусочек.

Не желая нарушать ее концентрацию, я и вправду берусь за свою работу для профессора Донавана. Да, до срока сдачи еще две недели, но что-то в ее упорстве заставляет и меня взяться за дело. Время летит незаметно, и лишь громкий зевок Стоун, сопровождаемый потягиванием, напоминает мне о позднем часе.

— Я выжата как лимон, – ее слова растворяются в новом зевке.

— Черт. Уже поздно. Мне пора, – морщусь я, глядя на экран телефона. Далеко за полночь.

Как так вышло?

Обычно мой мозг следит за каждой минутой, но сегодня время пролетело незаметно. И что смешнее всего, это произошло, пока я занимался учебой. Вот уж неожиданно. Возможность вырваться из хаоса своей жизни – блаженство. Но еще больше меня потрясает причина этого внезапного спокойствия –Стоун.

Одно ее присутствие усмиряет мой беспокойный разум.

Черт.

— Никуда ты не пойдешь, красавчик, – вырывает меня из раздумий ее голос. — После полуночи здесь строгий запрет на парней. Если кто-то увидит, как ты уходишь, мне конец. Наша старшая – стерва, которая только и ждет повода вышвырнуть меня из общежития. Так что ничего не выйдет.

— Дай угодная, это Мисс Косички с жвачкой? – вспоминаю надоедливую девчонку.

— Угадал, – усмехается Стоун. — И это значит, что ты никуда не пойдешь. Поспишь пару часиков, а когда все заснут – тихо смотаешься. Или… у тебя есть дела в такой час? – добавляет она, отворачиваясь и сбрасывая груду учебников с кровати на пол.

— Если бы я не знал тебя лучше, подумал бы, что ты пытаешься что-то выведать, – подкалываю я без особого энтузиазма.

Она резко оборачивается, уперев руки в бедра, и холодный взгляд портит ее потрясающие черты.

— И что же я пытаюсь выведать?

— Хм, не знаю. Может, хочешь узнать, ждет ли меня какая-нибудь поклонница, стоит мне только выйти от тебя.

— И что же? Ждет? – ее бровь дерзко взлетает вверх.

— А если бы и ждала? Тебе было бы не все равно? – мой голос становится серьезнее.

Вместо ответа она откидывает одеяло и забирается под него, оставляя мне место рядом. Мой нетерпеливый и лишенный гордости член уже велит лечь рядом, но сердце сопротивляется.

— Хм.

— Боишься делить со мной постель, красавчик? – дразнит она.

— Нет.

— Тогда давай, залезай, – в ее голосе звучит игривая нотка.

— Думаю, не стоит, Стоун, – переминаюсь с ноги на ногу.

— Почему?

Мой взгляд упрямо устремлен в пол, я не могу объяснить ей, что мое сердце разбито. Заметив мою неуверенность, Стоун приподнимается на коленях, берет меня за руки и приковывает мое внимание к своему прекрасному лицу, не давая утонуть в тяжелых мыслях.

— Я не стану приставать к тебе. Мы просто поспим, Финн. Обещаю, – ее голос звучит неожиданно мягко, так, как, я уверен, мало кто от нее слышал.

— Ладно, – сдаюсь я тихо, все еще не решаясь взглянуть ей в глаза, но и не в силах отказать.

Я снимаю кроссовки и футболку. Хвала небесам, я переоделся в удобные штаны перед приходом – спать в джинсах было бы пыткой. Хотя лежать рядом с ней в одних боксерах – тоже.

Как только я устраиваюсь, она просит выключить лампу. Кровать узкая, но мне удастся сохранять дистанцию, чтобы не касаться ее.

Единственный свет в комнате – лунный, пробивающийся через небольшое окно. Его холодные лучи выхватывают очертания неподвижной фигуры рядом, напоминая, как она близко – и как далеко.

Пока мы оба были поглощены учебой, тишина в комнате усмиряла мой беспокойный разум. Но теперь мысли вновь несутся вскачь. С каждым ее движением под бледно-голубой простыней, мое сердце бешено бьется, а когда она наконец поворачивается ко мне и кладет ладонь на мою обнаженную грудь, клянусь, оно замирает.

— Я рада, что ты написал. Ну, чтобы позаниматься, – ее голос звучит тише шепота.

— М-м, – выдавливаю я, не в силах подобрать слов.

В воздухе повисает многозначительная пауза, но мне уже не до неловкости – все мои мысли сосредоточены на ее тонких пальцах, скользящих по моей разгоряченной коже.

— На днях я кое-что вспомнила, – начинает она, и во мне тут же просыпается любопытство.

— Что именно?

— Помнишь, у беседки, когда мы играли в нашу игру? Ты рассказал мне два секрета, а я – только один.

— Все в порядке, – бормочу я, не в восторге от воспоминаний о том сокрушительном вечере.

— Но я все же хочу, чтобы ты кое что узнал, – продолжает она, придвигаясь ближе. Ее изумрудные глаза пристально изучают левую сторону моего лица.

Я поворачиваюсь к ней, потому что влюбленный дурак, неспособный устоять перед ее близостью. Тело мгновенно вспыхивает, когда она окончательно стирает дистанцию между нами, оставляя нас в одном вдохе друг от друга.

Обычно дерзкие черты Стоун сейчас мягки, но в них читается нерешительность. В ее зеленых глазах плещется страх – и мне хочется нырнуть в их глубину, чтобы развеять все, что ее тревожит.

— Ты видел мою маму, Финн. Можешь представить, каким было мое детство, но ты должен знать, что оно не было таким уж ужасным. Во всяком случае, не всегда, – объясняет она, сухо сглатывая.

Взгляд Стоун опускается с моего лица к груди, где ее пальцы вяло чертят круги. То, что она хочет рассказать, стоит ей невероятных усилий, и я застываю в немом потрясении.

Она – самый бесстрашный человек из всех, кого я знаю.

И теперь, видя эту крошечную уязвимость, я чувствую, как чья-то мощная ладонь сжимает мое сердце, вытесняя из него жизнь.

Инстинкт защитника оказывается сильнее голоса разума. Не успев опомниться, я уже прикасаюсь к ее щеке, стараясь утешить. Стоун тут же накрывает мою руку своей, прижимаясь к ней крепче, и от этого нежного жеста у меня перехватывает дыхание.

— Ты не обязана говорить то, что не хочешь, – шепчу я, проводя большим пальцем по ее нежной коже.

— Но я хочу. Очень хочу, – она целует мою ладонь, и я прижимаюсь лбом к ее лбу. Наши дыхания синхронизируются, и я молча даю ей понять, что она может поделиться со мной всем, чем захочет. Пока будет в моих объятиях, она всегда будет в безопасности.

Но так ли это?

Боже, как я на это надеюсь.

— Когда-то мы были счастливы. Когда отец еще жил с нами, – глухо произносит она. — У мамы бывали приступы, но папа всегда знал, как с ними справиться. Как уберечь меня от самого худшего. Он делал все для нас. Отводил меня в школу, помогал с уроками. Заботился обо мне. Но главное – заботился о ней. А потом его забрали. И все изменилось.

— Забрали?

— Мой отец в тюрьме, Финн. Жизнь в Саутсайде – не сахар. Ему приходилось заниматься сомнительными делами, чтобы у нас была крыша над головой. Иногда это означало, что ему приходилось заключать незаконные сделки, чтобы мы могли сводить концы с концами. Но однажды он связался не с теми людьми. С придурками, которые не любили оставлять свидетелей. Во время одного из ограблений грузовика, его водитель выжил и дал описание одного из нападавших, под которое идеально подошел мой отец. А так как он уже состоял в банде, которая числилась в списках подозреваемых, полиция даже не стала разбираться. Хотя его там и близко не было.

— Черт, Стоун... – хрипло прерываю я, чувствуя, как волны боли и гнева прокатываются по ее телу, пока она вспоминает этот мрачный период.

— Наша судебная система – настоящий фарс, – продолжает она, и в ее голосе слышится горечь. — Отец взял вину на себя, лишь бы не получить полный срок. Он знал: ни один присяжный не поверит человеку с его прошлым. Предполагалось, что он отсидит пятнадцать лет, либо десять – за хорошее поведение. Но его старые дружки решили, что он может их сдать. Они знали, что он семьянин и готов на все, чтобы вернуться к нам. И эти ублюдки напали на него в камере. Отец защищался как мог… и впервые в жизни по-настоящему убил. Это добавило большой срок к уже немалому. Теперь он, скорее всего, никогда не выйдет на свободу.

Ее веки смыкаются, а рука крепче прижимает мою к щеке, словно ища в этом прикосновении утешение.

— Когда он понял, что не выйдет, то оформил развод. Надеялся, мама начнет жизнь заново, не будучи прикованной к нему. Но она не смогла. Даже сейчас она отказывается отпустить его. Да, у нее есть ухажеры, чтобы скрасить одиночество, но она не откажется от моего отца. Даже если больше никогда его не увидит.

— Когда это случилось, Стоун? Когда его осудили?

— Почти тринадцать лет назад. Мне было восемь, когда мой мир рухнул. Когда отца посадили за преступление, которого он не совершал, мама погрузилась в пучину отчаяния. Я только пошла в третий класс, когда фактически стала взрослой – той, кто должен был собирать осколки ее разбитого сердца и следить, чтобы она совсем не пропала.

— Это слишком тяжелая ноша для маленькой девочки, Стоун.

— Я никогда не была маленькой девочкой, Финн. Я никогда не могла позволить себе такую роскошь.

— Поэтому ты и изучаешь право? Хочешь стать адвокатом?

— Что-то вроде того. Я хочу получить власть, чтобы поменять законы этой страны. Хочу сделать систему справедливее, чтобы невинные люди не думали, что признание вины – их единственный шанс.

Я отбрасываю непокорную прядь с ее лица, и мое сердце наполняется восхищением. Стоун сформирована своим прошлым. Там, где другие согнулись бы под ударами судьбы, она бьет в ответ. Она никогда не отступала – даже в восемь лет.

— Если кто-то и способен на это, то только ты, Стоун. Я уверен в этом, как в том, что звезды загораются по ночам.

— Мне не нужны твои комплименты, Финн. Я рассказала это не для этого.

— Тогда зачем?

Ее глаза медленно открываются, изумрудные глубины сияют влажным блеском, и я снова теряю дар речи.

— Моя мама так и не оправилась после того, как отца посадили, Финн. Такая любовь – редкость, но смотреть, как она разрушается, невыносимо. Любить так сильно, что дыхание другого становится твоим кислородом… Меня это ужасает.

— Я понимаю, Стоун. Все в порядке, – тихо говорю я, стараясь успокоить ее тревогу. — Нам не обязательно говорить о твоих родителях.

— В том-то и дело. Я говорю не о них. Пожалуйста, Финн, просто позволь мне сказать, пока хватает смелости.

— Хорошо.

Она трижды сглатывает, и мое глупое сердце бешено колотится в ожидании ее слов.

— Я никогда не понимала, как один человек может так сильно влиять на другого. Как любовь может калечить так же легко, как и исцелять. Я не хотела этого испытывать, и всю жизнь держала всех на расстоянии, чтобы никто не мог сделать меня такой беспомощной. Мне нравится все контролировать, Финн. Нравится, когда последнее слово за мной.

— Знаю, что нравится, – нежно улыбаюсь я.

Ее глаза расширяются, щеки розовеют, и она хватает мою руку обеими ладонями, прижимая к своей груди.

— Но, кажется, я где-то ошиблась. Кажется, я больше не контролирую ситуацию. В то воскресенье, когда ты ушел… Мне показалось, что ты унес с собой часть меня. И я испугалась, что ты больше ее не вернешь. А потом я четыре дня не получала от тебя никаких вестей и постепенно сходила с ума.

— Правда?

— Да. И, если честно, я ненавидела тебя все эти дни, пока ты держался в стороне. Серьезно, просто бешено ненавидела. Не смей так больше делать, красавчик, – ее голос звучит сердито, но слезы в глазах выдают совсем другие эмоции.

— О чем ты, Стоун?

— Честно? Сама не знаю. Знаю только, что не хочу прожить и дня, не видя тебя. Не будучи рядом с тобой. Понимаешь?

Уголки моих губ расплываются в улыбке.

— Да, понимаю. Я чувствую тоже самое.

Она крепче сжимает мои руки, закрывает глаза и выдыхает – долго, с облегчением.

— Тебя это пугает? – спрашиваю я, придвигаясь ближе.

— Да.

— Не думал, что Стоун Беннетт вообще способна бояться, – пытаюсь пошутить, чтобы разрядить обстановку.

Она открывает глаза – изумрудные глубины все еще блестят от слез – и мое сердце подскакивает к горлу. Я не готов к такой ее беззащитности.

— Но это так. Ты пугаешь меня, Финн. До чертиков.

Я обхватываю ее за шею, и ее голова опускается мне на плечо.

— Я тоже боюсь, Стоун, – хрипло признаюсь я, крепко прижимая ее к себе.

— Правда? – ее шепот растворяется в моей шее.

— До чертиков, – нервно усмехаюсь я.

Она поднимает голову, заглядывает мне в глаза и спрашивает:

— И что нам теперь делать?

Я провожу большим пальцем по ее сочной нижней губе и отвечаю:

— Бояться вместе. Потому что с тобой я чувствую себя как никогда живым.

Ее легкая улыбка сводит меня с ума. Я больше не могу терпеть. И целую ее. Так, чтобы она поняла, как сильно пугает меня. И как я жажду, чтобы это чувство осталось со мной навсегда.

Ее пухлые губы приоткрываются, впуская меня, давая попробовать себя, а пальцы впиваются в мои волосы. Мои руки скользят вниз по ее упругому телу, и нежный поцелуй быстро превращается в вулкан желания.

С Стоун всегда так. Всепоглощающе. Ни с чем несравнимо.

Ее нога обвивает мое бедро, и я знаю – еще секунда, и она окажется сверху, сводя меня с ума. Но я хочу, чтобы сегодня все было иначе. Хочу, чтобы мы прикоснулись к тому, что пугает нас больше всего, и дали этому сжечь нас дотла. Я переворачиваю ее на спину, оказываясь сверху, и ее глаза распахиваются от неожиданности.

Без лишних слов срываю с нее футболку, спускаюсь ниже, чтобы исследовать каждый сантиметр ее тела. Целую и покусываю ее грудь, стаскивая шорты. Ее дрожащие руки тянутся к моим штанам, пока я не скидываю их вместе с боксерами. Прежде чем успеваю накрыть ее тело своим, мой рот берет надо мной верх, и я опускаюсь между ее бедер. Она вздрагивает, едва мой язык касается ее пылающего центра, и вся ее сладость оказывается на моем жадном языке.

— Финн… – стонет она, полная нетерпения.

— Дай мне себя. Дай мне всю себя, – умоляю я, вгоняя язык глубже и впиваясь пальцами в ее бедра.

Не проходит и двух минут, как ее тело приподнимается с кровати, выгибаясь от оргазма, разрывающего ее надвое. Она кончает, пока я высасываю ее возбуждение, капающее на мой подбородок.

На мой взгляд, она кончила слишком быстро, и я мысленно беру на заметку в следующий раз растянуть это на часы. Я заставлю ее ждать. Доведу до исступления. И только тогда позволю кончит.

Когда я поднимаюсь к ее губам, облизываясь, ее взгляд пронзает мою грудь насквозь. Словно она намеренно пробивает брешь в моей броне, чтобы пробраться внутрь и навеки сделать меня своим. Ее звездные глаза стали бездонными омутами, в которых я готов утонуть, желая, что бы эти прозрачные зеленые воды смогли очистить меня и смыли мои грехи.

Я нависаю над ее расслабленным после оргазма телом, но ее ноги тут же обвивают мою талию, словно приглашая меня совершить сладкое безумие. Я вгоняю в нее свой ноющий, твердый член и наши сливающиеся воедино стоны звучат, как ангельская симфония, низвергнутая с небес.

— Вот где я хочу быть всегда. Внутри тебя. Всегда с тобой, Стоун, – хрипло шепчу я, погружаясь в ее влажную киску.

Она стонет, когда я не спеша проникаю глубже, ее ногти впиваются в мою спину, оставляя следы с каждым моим яростным толчком. Я приникаю губами к ее шее, замедляя темп, сводя нас обоих с ума.

— Я мечтаю об этом каждую ночь перед сном. Но когда просыпаюсь, все, чего я хочу, – это лишь услышать твой голос. Только твой голос, Стоун, – признаюсь я.

— Финн! – восклицает она с мучительным стоном.

— Я придумываю поводы, чтобы увидеть тебя. Предлоги, чтобы прикоснуться к тебе. Чтобы вдохнуть твой запах. Ты превратила меня в безумца.

— О Боже, – мурлычет она подталкивая меня пятками, требуя большего. И черт возьми, я даю ей это.

Я вхожу в нее с яростной, неумолимой силой, теряя счет времени и пространству.

— Только когда я внутри тебя, – когда ты позволяешь мне любить тебя так, – все мои страхи исчезают. Я больше ничего не боюсь. Я цельный, Стоун.

Слезы, струящиеся по ее щекам, прекрасны не меньше, чем стоны желания, срывающиеся с ее губ.

— Бойся со мной, Стоун. Будь цельной со мной. Просто будь моей, – умоляю я, вгоняясь в нее с бешеной силой, и ее лоно сжимает меня в тисках наслаждения.

— Да. О Боже! Да, Финн!

Я погружаюсь в нее, требуя большего, и она отвечает мне с той же страстью. Ее желание всегда готово следовать за мной. Но готова ли ее сердце?

— Скажи, что хочешь этого, Стоун. Скажи то, что я так хочу услышать, – приказываю я, и по моему виску катятся капли пота, когда я приникаю к ней ближе, чтобы слизать слезы, скатившиеся на ее шею.

— Я хочу тебя. Я так сильно тебя хочу, – признается она, чувства в ее теле и душе становятся слишком сильными, чтобы продолжать отрицать их.

— И? – настаиваю я, заставляя ее разрушить последние стены вокруг сердца, сжечь их дотла.

— Ты мне нужен. Пожалуйста, малыш. Ты очень мне нужен, – молит она, царапая мою спину.

— И?

— Я твоя. Твоя! Просто продолжай заниматься со мной любовью, Финн. Прошу!

— Буду, Стоун. Клянусь, я буду, – обещаю я, зная, что именно это я и делаю, и буду делать до тех пор, пока она мне позволит.

— Малыш, я кончаю! – кричит она.

Не в силах больше сдерживаться, Стоун достигает пика оргазма, и я следую за ней, повторяя ее имя, пока нас окутывает блаженство.

Я падаю на кровать рядом с ней, притягивая к себе ее мягкое, удовлетворенное тело. Мы опустошены – физически и эмоционально, – но сквозь страх обнаженным душ пробивается странное умиротворение.

— Значит, мы делаем это? – тихо спрашивает она после долгой паузы, вновь рисуя пальцами узоры на моей груди.

— Да, – прямо заявляю я, не оставляя место недопониманиям.

— Хорошо, – говорит она с мягкой улыбкой, от которой мое сердце разрывается на части.

Я нежно приподнимаю ее подбородок и касаюсь губами ее мягких губ.

— А теперь спи, Стоун. Я разбужу тебя через час, чтобы повторить.

Она тихо посмеивается и прижимается ко мне. Через несколько минут ее дыхание успокаивается, сердце бьется ровно – а мое готово разорваться от счастья.

Но едва я подумал, что ничто не может быть прекраснее этого чувства, как тихий писк моего телефона оповещает меня о входящем сообщении. Стараясь не разбудить ее, я беру телефон со стола и вижу сообщение с неизвестного номера:

Сделай это сейчас – или пожалеешь.

Мое тело мгновенно леденеет из-за единственного, что может нас погубить. Общество.

Им даже не нужно оставлять свою фирменную эмблему – я и так понимаю, от кого эта угроза. А значит, они знают, где я.

Блядь.

Как и предупреждали Линкольн и Кольт, эти ублюдки действительно следят за каждым моим шагом. Иначе откуда бы им знать, что я у Стоун?

Проклятье!

После того, что Стоун рассказала мне об отце, я еще больше растерян, чем до того, как переступил порог этой комнаты.

Стоун не сможет жить, любя того, кого система заточит в клетку, как когда-то ее отца. Она сильная. Бесстрашная. Но я не верю, что она переживет такое во второй раз.

У меня всего два варианта, и оба – хуже некуда.

Первый: пойти в полицию, раскрыть правду о той ужасной ночи, предать лучших друзей и лишить их свободы в надежде на смягчение приговора. Но кто поручится, что со мной не случится то же, что и с отцом Стоун? Я не самый спокойный парень, и если кто-нибудь придет за мной в тюрьме, я, скорее всего, тоже убью. Выбрав этот путь, я не только предам братьев, которым клялся в верности, но и потеряю свободу. И ее.

Второй: выполнить приказ Общества и пусть будет, что будет. Но кто знает, какие еще ужасы последуют за всем этим, если я подчинюсь? Я до сих пор не понимаю, почему Стоун стала их целью, как навлекла на себя их гнев. Насколько я могу судить, она даже не подозревает, что за ней охотятся. Сегодня она бы точно сказала мне, если бы чувствовала опасность.

Стоун не знает о существовании Общества. Я в этом уверен.

Если я заменю ее телефон на их – она так и останется в неведении. Однако последствия этого поступка ударят по ее и без того непростой жизни. В этом я убежден.

Мой гнев, а не здравый смысл, подталкивает меня к следующему шагу – удалить их чертово сообщение и не трогаю ее телефон.

Я защищу Стоун. Как-нибудь, но я ее защищу.

Отказавшись подчиняться, я стану их следующей целью – но не позволю им добраться до нее.

Я не могу.

Стоун стала для меня важнее, чем я мог себе представить.

Возможно, даже важнее свободы.