Не вижу зла (ЛП)

25

Финн

— Убирайся! Я серьезно! Видеть тебя не могу! – кричит отец, едва мы переступаем порог.

— Хэнк... – тревожно умоляет мама, мечась взглядом между ним и мной, не зная, кого успокаивать первым.

— Не смей "Хэнкать", Шарлин! Это и твоя вина тоже. Ты всю жизнь его баловала, и вот как он нам отплатил! – гремит он, направляясь к бару в гостиной, явно надеясь, что алкоголь успокоит его нервы.

Не успокоит. Сейчас уже ни что не смягчит его гнев. Впрочем, чего еще ожидать? Все мечты, которые он возлагал на меня, были безжалостно вырваны у него из рук.

Я молчу, зная, что никакие слова не заставят его поверить мне. Окончательные результаты лабораторных анализов – вот единственное доказательство, которое примет во внимание и мой отец, и декан. Заявлять о невиновности – пустая трата сил, да и мне, честно говоря, уже все равно.

Однако, он и декан ведут себя так, будто четыре всадника Апокалипсиса ворвались в Ричфилд, сея хаос. Для них это конец света. Для меня это просто очередной паршивый день, и далеко не худший на этой неделе.

Весь день они просидели в кабинете декана, пытаясь минимизировать последствия, а я, как провинившийся ребенок, молча сидел в углу, лишенный права голоса. Какими бы ни были мои оправдания, они уже не вернут их веру. Ирония в том, что мне настолько насрать, что я даже не пытаюсь.

— Почему ты все еще здесь? Я сказал – вон из моего дома! Ты больше не часть этой семьи! Позор, который ты навлек на нашу фамилию, уже не смыть! – ревет отец, опрокидывая залпом бурбон и сверля меня взглядом, полным ненависти.

Хорошо хоть мама не поддерживает его. Но и за меня не вступается. Она как Швейцария – нейтралитет. Может, так было всегда, просто я не замечал этого. Моя мать – нейтралитетная сила в этой семье, которая устанавливает свои правила лишь тогда, когда считает нужным. Очевидно, выгон сына из родного дома не стоит ее вмешательства.

Не желая слышать больше ни слова от своего отца, я разворачиваюсь, понимая, что при следующей встрече мы будем чужими. Хотя, думаю, мы и были чужими. Если бы он хоть немного меня знал, то поверил бы мне с первого раза, когда я сказал, что результаты анализов – ложь.

— Финн, стой! – вдруг вмешивается мать.

Не уверенный, ждать ли мне от нее доброты или жестокости в духе отца, я медленно поворачиваюсь к ней.

— Хэнк, я понимаю, сегодняшнее известие стало шоком. Шоком для всех нас. Но не принимай решений сгоряча. Он наш сын. Это его дом. Что бы он ни сделал, он всегда останется его домом.

Отец скрипит зубами, морща лоб, от чего выглядит старше своих шестидесяти.

— Этот дом для порядочных людей. А не для жуликов.

— Я ни разу в жизни не жульничал, – рычу я, и внезапная ярость выдает, что его слова попали в цель.

Отец запрокидывает голову и разражается презрительным смехом, от которого моя злость увеличивается в десять раз. Я его сын. Как он может верить, что я способен на такое? Неужели он совсем не знает меня? Видимо, нет.

— Ах, не жульничал, да? Тогда как ты это назовешь?! – орет он во все горло, швыряя на пол результаты моего допинг-теста.

Хм.

Как назвать листок бумаги, доказывающий, что я принимал стероиды? Искуплением за то, что я пытался исправить ошибку, ведя себя как убюдок-манипулятор? Или кармой, которая наконец настигла меня за то, что я был бесчувственным мудаком все эти годы?

Пожалуй, ни то, ни другое.

После всех разрушенных мной жизней, этот лживый документ – лишь напоминание Общества о том, чего я действительно заслуживаю.

И, возможно, они правы. По всем законам справедливости, я должен сидеть за решеткой за свои преступления. Моя свобода должна быть отнята, а репутация – уничтожена без возможности восстановления. И черт побери, я чувствую, что заслуживаю этого. Особенно, когда девушка, которую я люблю, ненавидит меня всем сердцем, считая, что я разрушил ее будущее. Когда она проводит дни в ненависти ко мне, а я тону в отчаянии, все еще любя ее.

Скучая по ней.

— Ты даже не дал мальчику объясниться, – снова вступается мама. Но сейчас мне искренне хочется, чтобы она этого не делала.

— А что тут объяснять? Он обленился и решил, что может обманом пробиться в НФЛ²⁷. Тебе стоит на коленях благодарить Райленда и меня за то, что мы убедили лабораторию уничтожить результаты – за немалую цену, замечу. Если бы стало известно, что моему сыну нужен допинг для победы, мне бы этого не забыли. Но ты все равно остаешься обузой, а Райленд слишком проницателен, чтобы позволить тебе опозорить университет, оставив в команде. Не могу винить этого человека за защиту его интересов. Мне просто стыдно, что ты не позаботился о своих.

— Хэнк, ты преувеличиваешь. Монтгомери сказал, что Финн может играть, если мы будем проводить еженедельные тесты. Несколько игр на скамейке запасных – это не конец света, – пытается успокоить отца мать.

— Я не буду проходить тесты, – бормочу я. — Я ухожу из команды.

— Что он сейчас сказал? – возмущено спрашивает отец у матери, затем резко поворачивается ко мне. — Что ты только что сказал, мальчишка?!

— Ты слышал. Я ухожу из команды. Я никогда не хотел в Проф-лигу. Это всегда было твоей мечтой, не моей.

Пока эти слова все еще звонят у него в ушах, он швыряет стакан с бурбоном в стену. Мама вздрагивает, прикрывая рот дрожащими руками, чтобы заглушить испуганный вскрик.

Я же стою непоколебимо, ни капли не боясь его гнева. С меня довольно его дерьма. Довольно футбола и всех его ожиданий. Но главное – довольно быть марионеткой Общества.

Они думали, это сломает меня? Правда верили, что отец, выгоняющий меня из дома, станет последней каплей? Или что клеймо "допингующего спортсмена" уничтожит меня? Неужели они так думали?

Идиоты. Все до одного.

Они уже сломали меня. Этот кусочек ада не идет ни в коем сравнении с тем, в котором я живу с тех пор, как они взялись за Стоун. Мне плевать на угрозы исключения из команды или на отцовский гнев.

Я уже был разбит, когда единственный человек, который действительно знал меня, – по-настоящему знал, – отвернулся от меня. В тот день, когда Стоун сказала, что любит меня, с ненавистью в прекрасных глазах, – я умер. Нет боли сильнее, чем видеть, как страдает тот, кого ты любишь, зная, что именно ты причина этих страданий.

Их дешевый спектакль ничего для меня не значит. Первый выстрел уже пробил мне сердце. Зачем тратить патроны, если цель уже поражена?

— Шарлин, ради всего святого, вышвырни этого мальчишку из моего дома, пока я не придушил его.

— Но, Хэнк…

— Сейчас же! – орет он, его лицо багровеет от ярости.

— Не беспокойся. Я сам найду выход, – бросаю я, поворачиваюсь к ним спиной и направляюсь к двери.

— Финн... – слышу я мольбу матери, но не оборачиваюсь.

Вместо этого я просто ухожу, оставляя все, что знал, позади. У меня даже нет сил подняться в комнату за вещами. В этом доме нет ничего, что я хотел бы забрать с собой. Если я больше не Уокер, как заявил отец, – пусть оставит себе все мое барахло. Я даже оставляю машину в гараже – пусть этот ублюдок делает с ней все, что хочет.

Никогда материальные блага не делали меня послушным. Лишь угроза того, что от меня отречется моя семья, сохраняла мою лояльность.

Возможность видеть, как растут мои племянники, проводить время со старшими братьями и их женами – только ради этого я трудился не покладая рук и шел на жертвы.

Если уж отец непреклонен в своем решении вычеркнуть меня, я лишь молюсь, чтобы Бо и Кэлвин смогли найти в своих сердцах прощение и не лишили меня права быть частью жизни их детей. Они сами вкусили отцовскую тиранию задолго до меня, и мне остается лишь верить, что братья не окажутся столь же безжалостными. По крайней мере, мне хочется на это надеяться. Если, конечно, их страх перед гневом отца не окажется сильнее моего. Впрочем, сомневаюсь, что Хэнк Уокер отречется от всех своих сыновей. Не потому, что ему не все равно, – просто он дорожит репутацией в Эшвилле. Слух о том, что он лишил наследства всех троих, запятнает его доброе имя, и виной тому будет лишь он сам.

Но мама... Не знаю, как она отреагирует на все это. Она всегда была миротворцем в нашем доме, и я видел, как мучительно она пыталась погасить отцовский гнев. Она никогда не скрывала, как сильно любит своих сыновей, и ее главный приоритет – сохранить семью. Так было всегда. Возможно, ей удастся образумить старика, но если нет – я уверен, она никогда не отвернется от своих детей, что бы ни говорил ее упрямый, бессердечный муж.

Пока я иду к поместью, которое почти всю жизнь было мне вторым домом, эти мысли не дают мне покоя. И когда спустя час я наконец оказываюсь у Линка, не удивляюсь, что я не только весь в поту, но и переполнен решимостью исправить свои ошибки. Просто не так, как ожидает моя семья.

Я не лгал, когда сказал, что бросаю футбол. Если эта маленькая месть Общества и научил меня чему-то, так только тому, что слишком многие дергают меня за ниточки. Я хочу быть свободным – без чужого гнета и власти. Хочу быть Финном – тем, в кого влюбилась Стоун.

Ей не был нужен "звездный квотербек". Ей не было дела до моего статуса или денег. И если она действительно любила меня до того, как все пошло крахом, я должен любой ценой доказать ей, что эта версия Финна – единственная настоящая. Возможно, ее любовь уже не вернуть, но черта с два я позволю ей запомнить меня как человека, укравшего ее мечты.

К черту это!

Если у Общества будут ко мне претензии – им чертовски не повезло. Кроме как упечь меня за решетку, они вряд ли способны на что-то еще. Конечно, они могут сдать меня полиции, но интуиция подсказывает, что они уже закончили свои игры. Они дали последнее задание, и я его провалил. В отместку они сделали все сами, а потом наказали меня за неповиновение.

Все знают, что Хэнк Уокер живет лишь футболом, и, конечно, думают, что я такой же фанатик. Общество наверняка рассчитывало, что фальшивый допинг-тест станет моей погибелью – лишит меня места в команде, уничтожит шансы на драфт, а заодно и отца. Жаль, они не догадывались о моих истинных желаниях, ведь я никому о них не рассказывал. Кроме Стоун.

Лишь с ней я был настоящим.

Стуча в дверь Линка, я чувствую, как груз на плечах становится на десять фунтов легче. Как будто Общество оказало мне услугу, бросив меня под автобус таким образом. Моя улыбка такая же широкая и безумная, как у Джокера в исполнении Хита Леджера. Когда Линк открывает дверь, я врываюсь внутрь, торопясь воплотить свои планы.

— Финн, не пойми меня неправильно, но ты выглядишь как псих, сбежавший из дурки.

Я разражаюсь самым безумным смехом, каким только можно, и, хватая его за плечи, говорю:

— В каком-то смысле, так и есть. Отец меня выгнал.

— Вот дерьмо! Что, черт возьми, произошло?

— Это долгая история. Я все расскажу, но сначала мне нужно попросить тебя о паре одолжений.

— Что угодно, брат. Все, что угодно, – искренне отвечает Линк, точно как я и ожидал.

— Можно я поживу у тебя пару дней? Пока не приведу свою жизнь в порядок.

— Мог бы даже не спрашивать. Мой дом – твой дом, Финн. Живи сколько хочешь.

— Отлично, потому что я могу задержаться. – Усмехаюсь я.

— Пустяки. Ты и ребята – единственная семья, которая у меня осталась. Это меньшее, что я могу сделать.

Я заключаю его в объятия, потому что знаю, Линк говорит искренне.

Его жизнь и без того была нелегкой, а после того, что мы совершили в мае, стала еще тяжелее. Но он никогда не отвернется от нас. Никогда не предаст. И сейчас мне как никогда нужна его дружба, чтобы исправить то, что должно быть исправлено.

— Тебе еще что-нибудь нужно, Финн? Чем бы это ни было – я позабочусь, чтобы ты это получил.

— Я надеялся, что ты это скажешь. Я разрушил слишком много жизней, Линк. Пришло время начать их спасать, и без тебя мне не справиться.