Одержимы

Переезд

Я проводила Арсения взглядом, полным тоски.

"Превосходно. Единственный хороший знакомый в этом городе теперь смотрит на меня с ненавистью". Тяжело вздохнув, решила направиться в сторону общежития, словно приговоренная.

К счастью, оно располагалось в двух шагах от университета. Впрочем, "к счастью" — это громко сказано. Вид сего здания навеевал лишь уныние: обшарпанные стены, видавшая жизнь мебель, окна, за которыми, казалось, навеки поселилась пыль. И словно нарочно, ко всему этому архитектурному великолепию прилагалась комендант — женщина лет пятидесяти, дородная, но с тонкими чертами лица. Говорила она немногословно и по делу. Экскурсия по ее владениям заняла от силы три минуты, после чего меня любезно спровадили, сославшись на неимоверную занятость.

"Заселение 25 августа. Там все и узнаете," — отрезала она, поставив точку в нашем диалоге.

Что ж, для меня это было даже к лучшему. Ни малейшего желания говорить. В голове, словно заезженная пластинка, крутился лишь один Леха.

Отец приехал минут через тридцать. Задумчивый. После повышения он и вовсе ушел в себя, будто вынашивает какой-то грандиозный план. Хотя, может, просто перерабатывает. Новая должность — тяжелое бремя ответственности.

В ожидании мамы из парикмахерской он предложил присесть на лавочку.

— Знаешь, — начал папа, будто нехотя разрывая тишину, — совсем нет желания, чтобы ты жила в этом общежитии…

— Ой, пап, да ладно. Я привыкну…

— Мы с матерью тут на днях подумали, что было бы хорошо, если бы ты училась дома. Нам было бы спокойнее. Да и тебе, наверное, тоже.

— Папа, — я мягко улыбнулась и обняла его за плечи, — это невозможно, раз. А два — я уже большая. Пора вам с этим смириться.

— Ты так быстро выросла, моя маленькая девочка… — в глазах отца мелькнула грусть, словно он увидел, как ускользает время.

Затем вздохнул, глядя вдаль, на суетливую улицу, полную машин и спешащих прохожих.

"Я понимаю, понимаю, что ты хочешь самостоятельности, но сердце все равно болит. Кажется, только вчера ты бегала по дому с бантами и куклами, а теперь вон какая взрослая, студентка".

Я крепче обняла его, чувствуя его тревогу. "Я буду приезжать на выходные, обещаю. Мы продолжим ужинать вместе, смотреть фильмы… Будет, как раньше, только немного по-другому".

Он слегка улыбнулся, и я увидела, как в его глазах заблестели слезы. "Хорошо, договорились. Но звони каждый день, ладно? Надеюсь, связь к осени наладят. Просто чтобы я знал, что с тобой все в порядке".

Я кивнула, прижавшись к нему щекой. В этот момент почувствовала, как сильно люблю этого молчаливого, задумчивого человека, который всегда ставил мои интересы выше своих собственных. И пусть он немного старомоден в своих взглядах, он всегда будет моим самым близким и надежным другом.

Потом мы долго сидели, обнявшись, в тишине, которую нарушали лишь гудки машин и обрывки разговоров с улицы. В этом всем мне чувствовалось, как между нами течет невидимая связь, нить любви и заботы, которую не разорвут никакие расстояния. Я знала, что этот отъезд — важный шаг в моей жизни, но он давался нам обоим нелегко.

Идиллия нашего разговора рассыпалась в тот момент, когда из дверей парикмахерской вышла мама. Мы с папой обменялись оценивающими взглядами.

Каждый год, словно по негласному ритуалу, эта женщина меняла прическу, обрезая волосы почти под мальчишку. Причина оставалась для меня загадкой, и, признаться, новый образ не вызывал восторга. Мне казалось, папа разделял мои чувства, но мы оба, с молчаливого согласия, предпочитали не перечить ее внезапному желанию преобразиться.

Но в этот раз все было иначе. Короткие, торчащие во все стороны пряди, выкрашенные в вызывающе-кислотный оттенок зеленого, повергли нас в состояние оцепенения. Папа медленно встал с лавочки. Его лицо приобрело выражение, которое я видела лишь однажды — когда наш кот умудрился залезть в соседский сарай и стащить пару курей.

Мама, казалось, не замечала нашего потрясения. Она лучезарно улыбалась, кружась перед нами, словно юная балерина. «Ну как я вам?» — спросила она, сияя от счастья.

Папа откашлялся и выдавил из себя что-то невнятное, вроде «оригинально». Я же, напротив, не нашла в себе сил произнести ни слова. Просто стояла и смотрел на нее, пытаясь понять, что произошло.

Этот цвет, эта прическа — все было так не похоже на мою маму, на ту женщину, которая всегда выбирала спокойные тона и классические стрижки. Казалось, она сбросила с себя привычную маску и явила нам свою истинную, доселе скрытую сущность.

В тот день я поняла, что в каждом человеке есть место для неожиданности, для спонтанного бунта против обыденности. И, возможно, этот бунт — это именно то, что делает жизнь интересной и непредсказуемой.

А затем мы отправились по магазинам, словно на казнь. Мама, полная энтузиазма, перебирала платья, представляя меня в них студенткой, ловила мой взгляд, предлагая воздушные юбки. Но во мне не откликалось ничего. В этом новом месте, где не будет его, пропала всякое желание наряжаться, как будто кто-то выключил свет.

— Ма, — я перехватила у нее стопку платьев и вернула их на вешалку. — Не стоит. Я еду туда учиться, прежде всего. Возьму эти брюки и пару белых блузок, и хватит.

Мама, кажется, была разочарована. Я прошла в примерочную, чувствуя себя виноватой, и предложила ей поискать что-нибудь для себя.

— К такой новой стрижке явно нужен костюмчик поярче, — сказала я, надеясь хоть немного поднять ей настроение.

Она слабо улыбнулась, но было видно, что энтузиазм ее поутих. Понимаю. Она мечтала о моем новом этапе, как о празднике, а я превратила его в повинность. Но что я могла поделать? Внутри меня сидела пустота, и наряды казались совершенно неуместными.

В примерочной мне пришлось прикинуть юбку и блузку. Смотрелась я, как обычно, неплохо. Но отражение в зеркале казалось чужим, словно я примеряла на себя чужую жизнь. Ту, где нет его взгляда, его шуток, его поцелуев. Ту, где я должна быть сильной и самостоятельной, хотя я совершенно не чувствовала себя таковой.

Выйдя из примерочной, мой взор упал на маму, она рассматривала ярко-синий костюм. Цвет ей шел, делал глаза ярче, а новую стрижку — более стильной.

— Примерь, — попросила я. — Он тебе очень идет.

Она неохотно взяла костюм и скрылась в примерочной. А мне попался на глаза диванчик, присела и закрыла глаза, мечтая, чтобы все это поскорее закончилось. Когда уже можно было вернуться домой, зарыться под одеяло и просто ни о чем не думать?

Но моя дорогая мама не ограничилась только одним костюмом. После примерки синего эту женщину дико понесло.

Она выходила из примерочной в чем-то блестящем, потом в строгом, затем в игривом, с рюшами. Каждый раз, поворачиваясь передо мной, спрашивала: «Ну как?» И каждый раз я отвечала дежурное: «Отлично». Сама же мечтала о чашке горячего чая и тишине.

Наконец, измученная бесконечными переодеваниями, мама вышла в простом бежевом платье. Ничего лишнего, элегантный крой, приятная ткань. И взгляд у нее был какой-то другой — спокойный и уверенный.

— Вот оно, — вздохнула она, глядя на себя в зеркало. — То, что нужно.

Я облегченно выдохнула. Шопинг, кажется, подходил к концу. Пока мама расплачивалась на кассе, я снова присела на диванчик, чувствуя, как накапливается усталость. Но в этот раз она была приятной, предвкушающей скорое возвращение домой.

Отец, как всегда, ждал в машине. В его глазах читалось облегчение от того, что мамины походы по магазинам миновали его. Эта участь обычно выпадала ему, и он переносил ее с тоской.

— Ну, теперь-то домой? — я с надеждой заглянула в мамины глаза.

— У нас осталось немного денег, а это значит… — мама лукаво улыбнулась, — мы можем заглянуть в кафе и побаловать себя чем-нибудь вкусненьким.

— О! — оживился отец. — А это уже по мне!

— Что ты, пап, — пробурчала я, — сиди дальше в машине, мы за тебя все съедим!

Отец лишь улыбнулся и покачал головой. Еда, действительно, была кстати. Мы приехали в небольшое уютное кафе.

Внутри пахло свежей выпечкой. Мама сразу направилась к витрине с пирожными, а я поплелась следом, разглядывая разноцветные крема и шоколадные украшения. Отец, выбрав столик у окна, углубился в чтение меню, изредка поглядывая на нас с улыбкой.

Мама заказала два эклера и чай. Я долго колебалась между большим куском торта с вишней и аппетитным пирожным «картошка», но в итоге остановилась на мороженом. Шарик пломбира, украшенный взбитыми сливками и шоколадной крошкой, казался мне верхом блаженства.

Мы устроились за столиком, и мама принялась рассказывать о своих покупках. Она доставала из пакетов то новую блузку, то пару чулок, то смешную шляпку, примеряя все это на себя и вызывая мой смех. Отец слушал вполуха, но время от времени вставлял остроумные комментарии.

Мороженое оказалось божественным. Обжигающе-холодный пломбир таял во рту, словно снежинка на ладони, а густой, сладкий сироп растекался по языку, оставляя после себя тягучий медовый след. Я смаковала каждый глоток, словно пытаясь удержать ускользающее мгновение, а мама с отцом неспешно пили чай, обмениваясь многозначительными взглядами.

— Ты ей уже рассказал? — спросила мама, и папа виновато покачал головой.

— Что рассказал? — недоуменно спросила я, не подозревая, что сладкая идиллия вот-вот рухнет.

— В общем, доченька, мы переезжаем.

Мама вдруг весело рассмеялась, словно объявляла о выигрыше в лотерею, а я от неожиданности поперхнулась мороженым, и ледяная сладость обожгла горло.

— Но повышение отца… его же только повысили…

— Все верно, но, к сожалению, такой должности в нашей деревне нет. Его переводят в другую часть… и, внимание! Она находится в этом городе! — Мама и папа смотрели на меня с лукавой улыбкой, явно ожидая бурной, безудержной радости. Ведь я всю жизнь мечтала о городе, о его огнях и возможностях. Но значит ли это, что я больше никогда не увижу Лёху? Единственное, что нас связывало, — эта деревня. Глухая, Богом забытая наша дыра.

— А зачем тогда я общежитие смотрела?

— Ну, мы решили перестраховаться. Переезд будет не в сентябре. Тебе нужно все же пожить там некоторое время. К зиме уедем точно. Как только найдем подходящее жилье…

Я попыталась натянуть улыбку, изобразить хоть какое-то подобие восторга.

— Почему ты не рада, дочка? — Отец уловил фальшь в моем голосе, разглядел за маской показного счастья настоящую грусть.

Я опустила взгляд на остатки мороженого в вазочке. Оно больше не казалось таким божественным. Сладкий вкус превратился в горький комок, застрявший в горле. Город… Всю жизнь я мечтала о нем, представляла себя в его суете и огнях. Но все эти мечты были пустыми, бессмысленными без Лёхи.

— Я рада, конечно, — пробормотала я, стараясь, чтобы голос звучал убедительно. — Просто… неожиданно.

Родители переглянулись. Они, кажется, поняли, что за моей показной радостью скрывается нечто большее, чем просто неожиданность.

— Мы понимаем, дочка, — сказал отец, положив руку мне на плечо. — Все будет хорошо. Город — это новые возможности, новые друзья…

Но я не слушала. В голове крутились только слова: Лёха, деревня, разлука. Город казался теперь тюрьмой, а не мечтой.

— Я тебя предупреждала, — голос матери был холоден. — С этими московскими — не связывайся. Влюбилась, значит? Ну, конечно…

— Что случилось? — отец непонимающе нахмурился.

— Даже если и так… что в этом плохого? У нас с ним взаимно, он тоже любит меня, — прошептала я, чувствуя, как в горле нарастает колючий ком обиды.

— Любит он… Как же! Да он, небось, уже в тюрьме сидит, а ты что, ждать его будешь? Годами?

— Прекрати! — отец попытался остановить жену, но было поздно, плотину прорвало.

— У тебя новая жизнь начинается. Учеба! Забудь всю эту летнюю чепуху. Найдешь себе нормального парня. Нашего, сибирского. Надежного.

Слушать этот поток бессмысленных слов больше не было сил. Я резко встала из-за стола и, не проронив ни слова, вышла на улицу, чувствуя, как рушится мой хрупкий мир.