Опальная княжна Тридевятого царства (СИ)

Глава 11 Новая конура обретает подобие уюта, а его хозяйка — подобие здравомыслия. Не факт, что надолго

Проснулась я от того, что по моему лицу деловито прохаживался кот, переминаясь с лапы на лапу и тыкаясь мокрым, холодным носом в щёку, в нос, в веко. Смысл был ясен и не терпел возражений: «Проснись, двуногая консерва, и немедленно озаботься завтраком своего пушистого и терпеливого повелителя. Ночные подвиги по спасению твоей шкуры требуют возмещения ущерба в белковой валюте».

Солнечные лучи, густые и почти осязаемые, пробивались сквозь щели в стенах, пылили в воздухе, словно золотая мука, подсвечивая мириады пылинок, кружащих в медленном, немом танце. Я лежала на полу в заброшенной избушке, прикрытая своим безобразным, порванным бархатным платьем, и несколько долгих минут просто смотрела в потолок, увешанный паутиной, как кружевными, почерневшими от времени гардинами. Память возвращалась медленно и нехотя, как побитая собака: безумный побег, погоня, отчаянные магические уловки, которые стоили мне последних крупиц украденной энергии, и этот старый, пропахший смертью и забвением дом, неожиданно ставший моим новым пристанищем.

— Ладно, — хрипло выдохнула я, с трудом садясь и потирая затекшую спину. — План на день. Первое и самое главное: не умереть. Второе: найти хоть какую-то еду, чтобы не сдохнуть с голоду и не быть съеденной заживо своим же котом. Третье: не сойти с ума окончательно в этой богом забытой дыре. Четвёртое: выяснить, как вернуть себе хоть каплю магии, не превращаясь при этом в серийного убийцу местной фауны. И пятое: наконец-то понять, почему мой рыжий спутник смотрит на меня не как на хозяйку, а как на личную, многострадальную порцию паштета, которая постоянно норовит сбежать.

Кот, услышав ключевое слово «еда», громко и требовательно мяукнул, прыгнул с меня на пол и направился к двери, оглядываясь через плечо с немым вопросом. Я, покоряясь судьбе, последовала за ним, отодвинув подпирающую дверь тяжёлую, сучковатую палку.

Утро в лесу было свежим, прохладным и до неприличия красивым. Воздух, чистый и влажный, пах хвоей, прелой листвой и диким мёдом. Птицы пели так самозабвенно и громко, будто их специально наняли для озвучки идиллической сцены из пасторального романа, а не для фона к жизни беглой ведьмы-убийцы, скрывающейся от правосудия. Я медленно обошла свои новые владения, стараясь не шуметь. Домишко, почерневший от времени и влаги, стоял на краю небольшой, залитой солнцем поляны, заросшей дикой мятой, ромашками и какими-то жёлтыми цветочками. Сзади к нему примыкал полуразвалившийся сарай с провалившейся крышей, а неподалёку, всего в двадцати шагах, весело журчал, поблёскивая на солнце, неширокий, но чистый ручей — с водой, стало быть, проблем не было. Это была первая хорошая новость за последнее время.

Первым делом — гигиена. Я скинула с себя проклятое, липкое от пота и грязи платье и с почти животным наслаждением умылась в ледяной, по-утреннему студёной воде ручья, смывая с кожи пыль, пот, солёные следы слёз и невидимые, но въевшиеся в память остатки крови Всеслава. Платье я попыталась выстирать и отполоскать, но благородный бархат, видимо, не предполагал таких варварских издевательств и после просушки на солнце стал напоминать жалкую, бесформенную тряпку для мытья полов. На мне снова было только тонкое, почти прозрачное исподнее, от холода по коже побежали мурашки. Хорошо хоть, что в лесу стояло лето и было достаточно тепло.

— Эх, Златослава, — горько вздохнула я, глядя на своё размытое отражение в воде. — Красота-то какая… прахом пропадает. Могла бы в замке принцев морочить да пирожные уплетать, а вместо этого голая по лесу бегаю, и мою шкуру содрать за сестру хотят. Непорядок.

Кот тем временем наглядно продемонстрировал, кто в этом лесном хозяйстве главный добытчик. Он бесшумно исчез в зарослях и через несколько минут вернулся, гордо неся в зубах и бросая к моим босым ногам вполне себе упитанного, серенького кролика. Живого, но явно в глубоком шоковом состоянии, лишь слабо дёргающего задними лапами.

Я посмотрела на кролика. Он посмотрел на меня своими огромными, стеклянными, полными немого ужаса глазами. Моя внутренняя, почти иссякшая энергия, дрогнула, шевельнулась и потянулась к этому маленькому, тёплому комочку жизни, нашептывая, обещая лёгкую, быструю добычу, прилив сил. Просто протяни руку… сожми пальцы… пожелай…

— Нет, — твёрдо, почти отрезала я, сжимая кулаки, чтобы они не дрожали. — Спасибо, рыжий, я ценю твою заботу, но сегодня мы не поедим тёмной магией. Сегодня — постимся. В смысле, ищем альтернативные, гуманные источники пропитания.

Я осторожно взяла кролика — он слабо затрепыхался в моих ладонях — и отнесла подальше в густые кусты на опушке.

— Беги, пушистик. И передай своим сородичам, чтоб стороной это место обходили. Моя тёмная сторона сегодня на вынужденной диете. Не искушай её.

Вернувшись к дому, я увидела, что кот сидит на пороге и смотрит на меня с выражением глубочайшего, почти философского презрения, смешанного с жалостью к моему неразумению.

— Не смотри на меня так, будто я только что добровольно выбросила наш единственный ужин, — огрызнулась я, чувствуя нелепый стыд. — Я не могу. Не после… всего этого. Надо же с чего-то начать. С чистого листа. Ну, или с максимально чистого.

Еду пришлось искать по старинке, полагаясь на смутные воспоминания Златославы о лесных травах и подсказки инстинкта. Я нашла в лесу заросли дикого лука, с трудом выкопала несколько съедобных, как подсказала память, корешков — что-то вроде дикой морковки — и насобирала немного грибов, тщательно сверяя каждый с сомнительными образами в голове, чтобы не отравиться. Кот, фыркая и брезгливо обходя мои «дары природы», наблюдал за моими потугами со стороны, а потом снова исчез и вернулся, сбросив с лапой с высоты пару небольших, пятнистых лесных птичьих яиц. Спасибо и на этом. Яичница из двух яиц — уже пиршество.

Развести очаг я сумела с огромным трудом, потратив уйму времени и сил на безуспешное трение палочек — магии-то не осталось ни капли! — но в итоге, содрав в кровь ладони, огонь удалось добыть. Сварила в найденной в сарае ржавой, но целой котелке подобие похлёбки: вода, дикий лук, коренья, грибы. Пахло, конечно, не ахти, землёй и дымом, но есть можно было. На вкус — как тёплая, жидкая земля с луком. Гастрономический восторг.

Пока варилось это «варево», я занялась домом. Сделала из еловой ветки подобие метлы и вымела вонючие кучи прошлогодних листьев, паутину и прочий мусор. Притащила из сарая охапку относительно свежего, пахнущего сеном, которое не успело сопреть, для подстилки. Расчистила очаг от золы и мусора. Дом постепенно, очень медленно начал приобретать вид обитаемого, хоть и нищего, заброшенного места.

Всё это время я чувствовала себя абсолютно беспомощной, жалкой дурой. Я, Злослава, лучшая (бывшая лучшая, но всё же!) ученица Питтсфордской Академии Тёмных Искусств, способная одним намёком на сложное заклинание вызывать у матёрых преподавателей мигрень и уважительный кивок, тут ползала на коленях в пыли, ковырялась в земле в поисках корешков и не могла даже нормально, по-человечески разжечь огонь! Меня разыскивали как опасную преступницу, угрозу королевству, а я не могла элементарно постоять за себя без того, чтобы не прикончить кого-нибудь и не напиться до отвала этой омерзительной, сладкой тёмной силы. Это было унизительно. Глубоко, до слёз унизительно.

После скудной еды я села на пороге, греясь на солнышке, и попыталась медитировать. Не так, как меня учили годами — с чёткими визуализациями энергетических потоков, сложными мантрами и построением ментальных щитов. А просто. По-деревенски. Я закрыла глаза и сосредоточилась на своих ощущениях. На тепле солнца на коже, которое согревало худую спину. На весёлом, беззаботном пении птиц в кронах. На терпком запахе хвои и свежей мяты, растущей у порога. Я пыталась найти в этом покое, в этой простой, немудрёной, почти животной жизни хоть крупицу энергии, хоть искру, на которую могла бы отозваться магия.

Ничего. Пустота. Тишина. Магия этого мира, как я уже поняла, была подобна прожорливому, капризному хищнику — она откликалась только на кровь, на боль, на страх, на сильные, негативные эмоции. А я, как дура, пыталась подозвать её, посвистывая, как ручную, добрую собачонку, предлагая ей солнечный свет и запах ромашек.

И от этой бесплодности во мне сама собой начала подниматься злость. Сначала тихая, тлеющая, как уголёк. Потом всё сильнее, яростнее. Я злилась на мачеху, подстроившую всё это. На сестёр, таких же ядовитых, как и их мать. На этого идиота Всеслава, чья смерть теперь висела на мне тяжким грузом. На весь этот бредовый, несправедливый мир, в который меня закинуло. И больше всего — на свою собственную беспомощность, на эту жалкую пародию на существование. И по мере того как гнев нарастал, клубясь в груди, я снова почувствовала знакомое, противное шевеление глубоко внутри. Слабое, но явное. Та самая холодная, липкая змея проснулась, подняла голову и потянулась, почуяв знакомую, вкусную добычу — мою собственную ярость.

Я резко, почти в панике, встала, прервав медитацию, и отшатнулась от порога, как от края пропасти.

— Чёрт! Чёрт! Даже злиться нормально нельзя! Сразу же тянет кого-нибудь придушить или поджечь! Какой же это адский механизм!

Кот, спавший на солнышке, приоткрыл один изумрудный глаз, словно говоря: «Ну, наконец-то начинаешь понимать основы местной экосистемы. Ты что, думала, здесь розы цветут и феи порхают?»

К вечеру, когда солнце начало клониться к вершинам елей, окрашивая небо в багрянец, моё настроение и силы достигли самого дна. Я сидела в почти полной темноте — светильников или свечей не было, только тлеющие красным глазом угли в очаге — и чувствовала себя в ловушке. Настоящей, железной. Бежать некуда — меня ищут по всем лесам. Оставаться здесь — значит медленно умирать от голода, холода или болезни, либо быть найденной и казнённой. Использовать магию — значит с каждым разом всё глубже превращаться в того самого монстра, в которого меня уже записали, в ту самую «тёмную владычицу», пьющую жизнь.

В голову лезли мрачные, предательские мысли. А что, если они правы? Все они? Что если под личиной Злославы, ученицы Академии, всегда скрывалось это чудовище? В конце концов, я годами училась причинять боль, запугивать, манипулировать, подчинять. Я с лёгкостью, почти не задумываясь, убила рогатого мага и этого несчастного принца. Пусть и в целях самозащиты, пусть под давлением обстоятельств. Но разве нормальный человек способен на такое? Может, это и есть моё истинное призвание? Не сопротивляться, не цепляться за призрачные принципы, а принять? Оседлать этого хищника, стать его госпожой, а не жертвой? Сила ведь так сладка…

Я смотрела на свои руки, белевшие в полумраке, на тонкие, длинные пальцы княжны. Руки, которые всего несколько часов назад могли даровать жизнь — бережно собирать коренья, гладить тёплую шерсть кота — и те же руки, которые могли её отнимать, одним лишь желанием.

Вдруг кот, спавший у меня на коленях, насторожился. Его уши навострились, повернулись как локаторы, всё тело мгновенно напряглось, превратившись в пружину. Он тихо, но низко заурчал, и на этот раз урчание было недовольным, предупреждающим, в нём слышалось напряжение.

Я замерла, вжавшись в стену, и затаила дыхание, прислушиваясь. Сначала ничего, кроме привычного ночного шороха леса. Потом… отдалённый, но отчётливый лай собак. Охотничьих, гончих собак. И приглушённые, но уверенно приближающиеся мужские голоса.

Сердце упало куда-то в пятки, в землю под полом. Холодный ужас, тошный и знакомый, подкатил к горлу. Они не оставили поисков. И теперь у них были собаки. И собаки, чёрт побери, шли по моему следу.

Паника, острая и слепая, ударила в виски. Я инстинктивно рванулась к очагу, схватила горсть холодного пепла и, бормоча под нос обрывки давно забытого, простейшего заклинания на создание защиты — «Пепельный круг недоступности» — начала посыпать им пол вокруг порога и вдоль стен изнутри. В Академии его использовали студенты-первокурсники, чтобы отвадить назойливых однокурсников от своей комнаты во время подготовки к экзаменам. Здесь, в этом мире, с его ядовитой магией… здесь он мог и не сработать. Или сработать, но какой ценой? Чем я его подпитывала? Своим страхом? Своим отчаянием?

Собаки лаяли всё ближе, уже у самой поляны. Голоса стали различимыми.

— … должны быть где-то здесь! След вёл прямо к этой поляне! — кричал один.

— Осмотрите всё! Ищите! Князь обещал золотые горы за её голову, живую или мёртвую! — командовал другой.

Я закончила круг, чувствуя, как последние, мизерные остатки сил покидают меня, всасываясь в эту примитивную чару. Заклинание, такое простое, высосало всё до капли, оставив лишь ледяную пустоту и дрожь в коленях. Я отползла в самый тёмный, самый дальний угол избушки, прижала к себе кота, который на этот раз не сопротивлялся, и затаила дыхание, стараясь не издавать ни звука.

Вот они вышли на поляну. Я видела их тени, мелькающие через щели в стенах, видел отсветы их факелов. Человек пять или шесть, с луками за спиной и обнажёнными мечами в руках. Собаки, две гончие, подбежали к самому порогу, но, почуяв пепельный круг, заскулили, затрусили назад и отказались подходить ближе, упираясь и поджимая хвосты. Люди ругались, недоумённо и зло.

— Что с ними, окаянными? Ведьма, наверное, наследила, проклятие какое наложила!

— Не стоять же тут! Обойдём вокруг! Она не могла далеко уйти, мы по пятам шли!

Они стали обходить дом, тщательно освещая факелами каждую щель. Я прижалась к стене, молясь всем тёмным и светлым богам, которых знала и не знала, чтобы этот жалкий круг выдержал, чтобы они приняли его за пустоту, за ничего не значащее место, чтобы они прошли мимо.

И вдруг один из них, тот, что был поближе к полуразвалившемуся сараю, крикнул:

— Смотрите! Свежие следы! Она ходила к ручью, вот, на мягкой земле отпечатались!

Они рванули к ручью, уводя за собой неохотных собак. Их голоса, споры и команды стали быстро удаляться, растворяясь в ночном лесу.

Я сидела в темноте, ещё несколько минут не в силах пошевелиться, дрожа от перенесённого напряжения и дикого, почти невероятного облегчения. Сработало. Моя жалкая, паршивая, подпольная магия, подпитанная лишь чистым страхом и отчаянием, сработала. Она не убила никого. Она не причинила вреда. Она просто спрятала меня. Сделала невидимой, недоступной. Как мышь в норке.

Я медленно, с тихим стоном, выдохнула и опустила голову на колени. Кот вылез из моих объятий, отряхнулся, фыркнул — то ли от пыли, то ли от запаха моего страха — и, обойдя пепельный круг, улёгся на своём месте на подстилке из сена.

— Вот видишь, рыжий, — прошептала я, и голос мой сорвался на шепот. — Получилось же. Почти… не убивая. Почти честно.

Но цена была высока. Я снова была пуста, как выпотрошенная рыба. И я с холодной, железной ясностью понимала, что так долго продолжаться не может. Рано или поздно они найдут меня. Или я умру с голоду, обессиленная. Или… или мне придётся сделать окончательный, страшный выбор. Между тем, кем я была когда-то, и тем, кем меня вынуждали стать обстоятельства, этот мир и моя собственная, обретённая здесь сила.

Я закрыла глаза, слушая, как окончательно затихает вдали погоня. Впереди была долгая, тревожная ночь. А за ней — новый, не менее трудный день. И так до тех пор, пока я не найду ответ. Или пока ответ, чёрный и беспощадный, не найдёт меня сам.