Опальная княжна Тридевятого царства (СИ)

Глава 16 В котором цирк устраивает последнее представление, а клоуны горят

Тишина, воцарившаяся после нашего ухода из тронного зала, была обманчива, словно тонкая плёнка льда на поверхности бурной реки. Она длилась ровно до тех пор, пока мы не вышли на главный внутренний двор замка — огромное пространство, вымощенное грубым серым камнем, где обычно кипела жизнь: тренировались солдаты, суетились слуги, звенели подковы. Сейчас же двор был пуст и неестественно тих. И тут началось.

Словно стая шакалов, почуявших раненого зверя, из всех щелей выползли они. Из-за колонн аркад, с зубчатых галерей второго яруса, из тёмных проёмов конюшен и оружейных — на нас уставились десятки глаз. Это были не придворные в бархате и шёлке. Это были те, кого мачеха нанимала, подкупала или закабаляла долгие годы. Охотники за головами с пустыми, жадными взорами, которых не испугал мой «апокалипсис в миниатюре». Наёмники, чьи лица были испещрены шрамами, а души — жаждой славы и золота. И просто подонки, мразь, которая искренне считала, что у опальной княжны не должно быть шансов.

Их было много. Гораздо больше, чем я ожидала. Они заполонили собой всё пространство, сомкнувшись живым, враждебным полукругом. Сталь мечей и топоров холодно поблёскивала в тусклом свете, арбалетные болты с отравленными наконечниками были нацелены в мою грудь, в воздухе пахло потом, ржавым железом и алчностью. Воздух снова загустел, но на этот раз не от магии, а от плотной, почти осязаемой ненависти.

— Вот она! Ведьма! — проревел кто-то из толпы, разрывая гнетущее молчание. — Голова её стоит целое состояние!

— Она одна! Добьём её! Не дадим уйти!

Я остановилась, чувствуя, как по спине, по самым позвонкам, пробегает мелкий, ледяной холодок. Старый, знакомый страх затрепетал где-то глубоко внутри. Но на смену ему пришло нечто иное. Глухая, холодная, всесокрушающая ярость. Та самая, что питала тёмную магию, давала ей силу и остроту. Они ничего не поняли. Они не усвоили урок, преподанный в тронном зале. Они всё ещё видели перед собой ту беззащитную дурочку, которую можно травить, как затравленного волка.

Хорошо. Раз так, то я устрою для них цирк. Последнее представление в этих стенах. Апофеоз этого безумия. Я медленно повернулась к ним, и на моём лице расплылась улыбка. Не добрая. Не злая. Абсолютно, беспросветно безумная, искажающая черты и заставляющая самых стойких в первом ряду сделать шаг назад.

— О-о-о, — протянула я, и мой голос, усиленный магией, прокатился по двору, заглушая ропот, словно раскат грома. — Гости! Как мило, что вы все собрались. Без приглашения. На мой прощальный банкет. Но раз уж вы здесь… оставайтесь. Навсегда. В моём прощальном шоу.

Я подняла руку, и тёмная энергия, та самая, что только что бушевала в тронном зале, снова хлынула в меня, наполняя до краёв. Но на этот раз я не выпускала её слепым, яростным вихрем. Я лепила из неё, как скульптор из глины. Я была режиссёром, сценаристом и главной актрисой этого кошмара.

Первыми, всегда первые — осторожные и прагматичные, пошли охотники с арбалетами. Они подняли оружие, но я лишь щёлкнула пальцами. Воздух вокруг них сгустился, стал вязким и тягучим, как свежий мёд. Их пальцы застыли на спусковых крючках, лица застыли в гримасах напряжения. Они не могли выстрелить. Не могли пошевелиться, застыв в нелепых позах, словно мухи в янтаре. Их глаза, единственное, что могло двигаться, округлились от немого ужаса.

— Слишком статично, — сказала я с притворной досадой. — Давайте добавим динамики!

Я махнула рукой, и могучий, невидимый кулак ветра подхватил с десяток наёмников, швырнув их, как тряпичных кукол, в огромную, зловонную лужу у конюшен. Они шлёпнулись в грязь с комичным всплеском, барахтаясь, ругаясь и пытаясь выбраться из липкой, вонючей жижи.

— Та-ак, — проворковала я, приставив палец к подбородку. — А теперь — танцы!

Я посмотрела на группу стражников в латах, которые уже строили каре, пытаясь организованно атаковать. Я послала крошечный импульс в землю под их ногами. Камни мостовой вдруг стали зеркально-гладкими, скользкими, как лёд. Они заскользили, падали, сталкивались друг с другом, их тяжёлые доспехи гремели и лязгали, как кухонная утварь в руках пьяного кухаря. Они походили на перевёрнутых на спину жуков, беспомощно дрыгающих ногами.

Кто-то из наёмников, похитрее, попытался подкрасться сзади, прижимаясь к стене. Кот, сидевший у моих ног, даже не повернул головы. Он лишь лениво взмахнул хвостом, словно отмахиваясь от назойливой мухи. Из тени позади наёмника вырвался сгусток живой, шевелящейся тьмы и схватил его за пятку. Тот взвыл нечеловеческим голосом и принялся отплясывать на одной ноге, яростно тряся конечностью, пытаясь стряхнуть с себя леденящую хватку невидимого демона.

— Браво, рыжий! — крикнула я, делая ему ручкой. — Отличная работа со светом и тенью! Пять монет из царской казны!

Я шла вперёд, и с каждым моим шагом цирк набирал обороты, превращаясь в феерию абсурда. Одних ветер швырял в стены, но так, чтобы они отскакивали, как мячики, — с хрустом, больно, но не смертельно. Других земля засасывала по колено, и они не могли вытащить ноги, беспомощно болтая руками и взывая о помощи. Третьи вдруг начинали неудержимо хохотать — это я поиграла с их нервными центрами, заставив испытывать приступы истерического, неподконтрольного веселья посреди всеобщего хаоса.

Какой-то маг в пёстрых, вычурных робах, пахнущих серой и надменностью, попытался бросить в меня огненный шар. Я ловила его на лету, ощущая, как сфера чистой плазмы жужжит и трепещет в моей ладони, сжимала её, как снежок, и швыряла обратно. Шар летел, плясал в воздухе, выписывая замысловатые петли, и в итоге прилипал к заду своего же создателя. Тот подпрыгивал и визжал, как поросёнок, пытаясь потушить пылающие одежды, которые теперь пахли не серой, а палёной шерстью.

— Эй, ты! С морщиной! — крикнула я охотнику с шрамом через всё лицо, которого уже встречала в лесу. Он стоял, прижавшись к стене, с лицом, выражавшим полную и безоговорочную капитуляцию. — Помнишь, я просила сделать всё максимально унизительно? Считай, это мастер-класс! Смотри и учись!

Я создала из воздуха огромную, невидимую, но абсолютно осязаемую руку. Она была не просто силой — она была продолжением моей воли, с пальцами, чьи отпечатки могли бы остаться на стали, и ладонью, способной ощутить грубую ткань их одежд. Воздух заструился и задрожал на её пути, выдавая незримую мощь мерцающим маревом, как жар от раскалённых камней.

Рука с гулким, сокрушающим волю хрустом сомкнулась вокруг охотника с шрамом и трёх его подельников. Их крики были не криками боли, а криками оскорблённого достоинства, панического унижения. Она подняла их высоко в воздух, заставив болтаться в двадцати футах от земли, и принялась трясти с безжалостной, методичной энергией, как хозяйка встряхивает половик, полный пыли и сорняков.

Их тела затрепыхались в нелепом, судорожном танце. Из карманов, рукавов, за пазухой и даже из потайных ножен посыпался жалкий скарб их жизни: позвякивая, на камни посыпались монеты — и медные, и серебряные, с лицом моей мачехи; короткие кривые ножи; потрёпанные колоды карт и кости для игры; дешёвые амулеты от сглаза, тут же трескавшиеся от близости ко мне; огрызки яблок, клочки грязных пергаментов. Вся их ничтожная сущность была выставлена на всеобщее обозрение под свист ветра и приглушённые смешки тех, кто ещё секунду назад был их союзниками. Потом, как будто им стало скучно, пальцы руки разжались. Четыре тела, переставая быть куклами, с оглушительным, мокрым шлепком и комичным всплеском брызг один за другим рухнули в ту же зловонную, кишащую насекомыми лужу у конюшен, окончательно смешавшись с грязью, которую так жаждали.

Хаос был абсолютным. Но это был контролируемый, отрежиссированный хаос, где каждый крик, каждое падение были тщательно выверенным элементом хореографии. Я не убивала. Я снимала с них один слой за другим — слой профессиональной бравады, слой мужской спеси, слой человеческого достоинства, обнажая жалкую, перепуганную сердцевину. Я демонстрировала им и самим себе всю глубину их ничтожества перед лицом той силы, над которой они осмелились глумиться. В этот миг я была не ведьмой и не княжной. Я была богиней абсурда, и мой гнев проявлялся не в реках крови, а в полной, тотальной, необратимой потере достоинства.

И именно в этот пик унижения, когда внимание толпы было приковано к комичной группе в луже, из её гущи, словно выпущенная из пращи отравленная пуля, вырвался он. Фанатик. Его лицо было искажено не алчностью, а слепой, исступлённой ненавистью. В его руке — обсидиановый кинжал, точная, но куда более грубая копия моего бывшего «скипетра». Лезвие, чёрное и матовое, впитывало в себя дневной свет, оставляя вокруг себя ореол мрачной пустоты. Он был быстр. Очень быстр. Расстояние между нами исчезло в два шага, занесённый для смертельного удара клинок уже бросал на меня ледяную тень.

Но кот был быстрее.

Он не стал превращаться в титанического зверя из кошмаров, не извергал пламя и не сотрясал землю рёвом. Такая демонстрация силы была бы для него так же вульгарна, как для художника — размалёвывать стену собственной кровью. Он просто перестал существовать в одной точке пространства и начал — в другой. Исчез у моих ног и появился прямо на лице фанатика. Не царапаясь. Не кусаясь. Он просто уселся, накрыв своими пушистыми, невероятно тяжёлыми лапами и всем своим телом его глаза, нос, рот. Это был не удар, а бесцеремонное, абсолютное отрицание самой возможности атаки.

Тот, ослеплённый, задохнувшийся в рыжей шерсти, издал глухой, захлёбывающийся вопль. Его руки, ещё секунду назад державшие смерть, беспомощно замахали, пытаясь сбросить с себя этот живой, мурлыкающий кошмар. Дезавуированный, лишённый цели и зрения, он споткнулся о собственные подкашивающиеся ноги и рухнул наземь, как подкошенный. Голова его с тупым, костяным стуком ударилась о выступающий край мостовой. Кот, словно выполнив незначительное, но неприятное поручение, грациозно спрыгнул с его затылка, отряхнул лапы с видом аристократа, стряхивающего уличную пыль с перчаток, и неспешной, пружинистой походкой вернулся на своё место у моей ноги, как ни в чём не бывало.

— Спасибо, — сказала я ему, чувствуя, как уголки губ дёргаются в улыбке. — Хоть кто-то понимает в тонкой режиссуре и чувстве стиля.

Я обвела взглядом двор. Картина была сюрреалистичной, достойной кисти безумного художника. Всюду валялись люди, застрявшие в грязи, висящие в воздухе в нелепых позах, хохотавшие до слёз и икоты или просто лежащие в ступоре, глядя в серое небо. Ворота замка были завалены телами тех, кто пытался сбежать, но был остановлен внезапно возникшей стеной из сплетённых, словно живых, ветвей плюща с острыми шипами.

Я подошла к центру двора и встала там, одинокая фигура в рваном платье, с седыми, развевающимися в созданном мной же ветре волосами.

— НУ ЧТО⁈ — прогремела я, и эхо понесло мои слова по всему замку, заставляя дребезжать стёкла в окнах. — ВСЕ ДОВОЛЬНЫ? ХОТИТЕ ЕЩЁ ПЕРФОРМАНСА? ИЛИ ВЫ, НАКОНЕЦ-ТО, ПОНЯЛИ, С КЕМ ИМЕЛИ ДЕЛО?

Я указала рукой на высокую Башню Ворона, где была заточена мачеха.

— ВЗГЛЯНИТЕ НА ТУ, КТО СТОЯЛ ЗА ВСЕМ ЭТИМ! ОНА ТАМ, В СВОЕЙ Позолоченной КЛЕТКЕ, И СМОТРИТ НА ВАС! НА ВАШЕ УНИЖЕНИЕ! НА ВАШЕ ЖАЛКОЕ НИЧТОЖЕСТВО! ОНА ИСПОЛЬЗОВАЛА ВАС, КАК РАСХОДНЫЙ МАТЕРИАЛ, КАК ПЕШЕК В СВОЕЙ ИГРЕ! А ВЫ ВЕЛИСЬ, КАК ПОСЛЕДНИЕ ДУРАКИ, КУПИВШИЕСЬ НА ГРОМКИЕ ОБЕЩАНИЯ И ТУСКЛОЕ ЗОЛОТО!

Я сделала паузу, давая словам, тяжёлым, как свинец, достичь каждого уцелевшего сознания.

— ЗАПОМНИТЕ ЭТОТ ДЕНЬ! ЗАПОМНИТЕ, КАК ВЫ ВАЛЯЛИСЬ В ГРЯЗИ И СОБСТВЕННОЙ ТРУСОСТИ ПЕРЕД ТОЙ, КОГО ХОТЕЛИ УБИТЬ! И ЕСЛИ КТО-НИБУДЬ ИЗ ВАС, СУКА, ЕЩЁ РАЗ ПОПРОБУЕТ ПОДНЯТЬ НА МЕНЯ РУКУ ИЛИ ДАЖЕ ПОДУМАТЬ ОБ ЭТОМ… — я опустила голос до ледяного, тонкого, как лезвие бритвы, шёпота, который, тем не менее, был слышен в самой дальней, тёмной караулке, — … Я НАЙДУ ВАС. НЕ ЗАВТРА, НЕ ЧЕРЕЗ ГОД. Я НАЙДУ ВАС, КОГДА ВЫ БУДЕТЕ ЧУВСТВОВАТЬ СЕБЯ В БЕЗОПАСНОСТИ. И ТОГДА ВЫ УЗНАЕТЕ, ЧТО ТАКОЕ НАСТОЯЩИЙ КОШМАР. НЕ ЦИРК. НЕ УНИЖЕНИЕ. А БЕЗУМИЕ, КОТОРОЕ ВОПЬЁТСЯ В ВАШИ КОСТИ, БУДЕТ ШЕПТАТЬСЯ В ВАШИХ СНАХ И ПРЕСЛЕДОВАТЬ ВАС В КАЖДОЙ ТЕНИ. ДО САМОЙ ВАШЕЙ ЖАЛКОЙ, НИКОМУ НЕ НУЖНОЙ СМЕРТИ.

Воцарилась мёртвая, абсолютная тишина. Ни смеха, ни стонов. Только тяжёлое, свистящее дыхание и монотонный, навязчивый звук капающей с карниза воды, отсчитывающей секунды до конца этого кошмара.

Я повернулась и пошла к воротам. На этот раз никто не попытался меня остановить. Дорога передо мной расчищалась сама собой. Люди, преодолевая боль и страх, отползали, отползали в стороны, не в силах выдержать моего пустого, безразличного взгляда.

Кот шёл рядом, его рыжая шерсть ярко горела, как живой уголёк, на фоне серых, безжизненных камней.

Мы вышли за ворота. Я не оглядывалась. Я знала, что оставила после себя не груды трупов, а нечто более страшное и долговечное — сломленную гордыню, раздавленную волю и всепоглощающий, первобытный страх, который будет жить в этих стенах ещё очень долго.

Мы прошли несколько сотен шагов от замка, скрывшись в спасительной тени придорожной рощи. Я остановилась, прислонившись лбом к шершавому, прохладному стволу старого дуба. Дрожь, сдерживаемая всё это время железной волей, наконец вырвалась наружу. Я сжала кулаки, пытаясь унять их предательскую тряску, и глубоко, с судорожным вздохом, вдохнула запах хвои и влажной земли. Запах свободы.

— Ну что, — прошептала я, глядя на кота, умывавшего свою и без того безупречную лапу. — Достаточно убедительно вышло? Не переборщила?

Кот на несколько секунд прервал свой туалет и посмотрел на меня своими янтарными, всевидящими глазами.

«Чрезмерно, — прозвучал в моей голове его ровный, лишённый эмоций голос. — Театрально. С избытком пафоса. Но… эффективно. Они будут бояться ещё очень долго. Возможно, даже слишком. Страх — ненадёжный якорь. Он может породить не только покорность, но и новую, ещё более отчаянную ненависть».

— Хорошо, — я закрыла глаза, чувствуя, как адреналин наконец отступает, оставляя после себя пустоту и леденящую усталость. — Теперь… домой. Ты обещал.

«Обещал, — мысленно кивнул он. — Но для этого нам потребуется кое-что… или кое-кто. Твоя связь с твоим миром была не просто разорвана. Её выжгли дотла. Её нужно восстановить, создать заново. И для этого нам нужна точка соприкосновения, живой мост. Та самая, что привела тебя сюда».

— Азазельчёнок? — догадалась я, в памяти всплывая образ маленького, вихрастого демонёнка. — Мой кот? И… Златослава?

«Именно так. Они — якорь, цепляющийся за твою истинную суть. Без них ты рискуешь сорваться с крючка реальности и потеряться в межмировом вихре. Навсегда, став вечным скитальцем по обломкам чужих снов».

Я вздохнула, смотря на тропу, уходящую вглубь леса. Казалось, путь домой будет не менее тернист, чем всё, что я пережила здесь. Но теперь у меня была не только грубая сила. У меня была воля. И был он. Стражник Порогов. Мой надменный, загадочный, невыносимый и единственный союзник.

— Пошли, — сказала я, отталкиваясь от дерева и ощущая, как ноги сами несут меня вперёд, навстречу новой неизвестности. — Чем раньше мы начнём, тем быстрее я смогу забыть этот цирк ужасов как страшный сон. Надеюсь, следующий акт будет… спокойнее.

Кот фыркнул, что на его языке, наверное, было саркастическим смехом, и тронулся в путь, его хвост, словно магический указатель, уверенно направлял нас между деревьями. Впереди были новые приключения, новые опасности и, я всё ещё надеялась, долгожданный путь домой.