Опальная княжна Тридевятого царства (СИ)

Глава 1 Меняются планы, а память подкидывает углей

Просыпаться в чужом теле — занятие на редкость унизительное. Особенно когда это тело ноет так, будто его использовали вместо колотушки для ковров. Я открыла один глаз, потом второй. Над головой вместо привычного потолка общежития с наклеенными светящимися звёздами и портретом Лорда Вольдемара зияло что-то тёмное и пропахшее пылью, старым деревом и… сеном. Я лежала на грубой, колючей ткани, набросанной поверх чего-то мягкого и упругого. Сено. Я на сеновале.

Память накатила волной: портал, кот, падение, лес, рыжий зверь с умными глазами. Я приподнялась на локтях, скрипя каждым новым, незнакомым суставом. Платье — то самое, бархатное, — было снято и аккуратно (на удивление) развешано на балках неподалёку, чтобы просохнуть. На мне осталась только тонкая льняная сорочка, от которой было ни тепло ни холодно. Я почувствовала лёгкий озноб.

— Мягко говоря, не пяти звёзд во лбу, — пробормотала я, и снова словила лёгкий шок от звука чужого голоса. Он был мелодичным, даже сейчас, охрипшим от холода и напряжения. — С таким тщедушном тельцем, удивительно, что она ещё живой осталась. Охоться кто всерьёз, прибили бы эту комнатную ромашку и были бы правы. Платить-то за жизнь чем-то надо, а когда добыча без мозгов и магии, чего её жалеть-то?

Шорох справа заставил меня дёрнуться. На соседней балке, свернувшись калачиком и прикрыв нос пушистым хвостом, спал тот самый рыжий кот. На свету он выглядел ещё внушительнее — крупный, с мощными лапами, в рыжих полосках по всему телу. Казалось, он не просто спит, а демонстративно отдыхает после тяжёлой ночи, в течение которой ему пришлось тащить на сеновал бестолковую двуногую ношу.

Спасибо, конечно, но осадок оставался. Коты в моём мире если и говорили, то только на языке ультразвуковых мантр, предназначенных для пробуждения древних божеств, а не таскали неудачливых попаданок по сараям.

Я осторожно спустилась с сеновала, подобрала платье. Ноги были слабыми, подкашивались. Я чувствовала себя не просто чужой в этом теле — я чувствовала себя его похитителем. Неумелым и непрошеным.

Первым делом — осмотр. Сарай был старым, полузаброшенным. Сквозь щели в стенах пробивался утренний свет. Никого вокруг, тишина. Значит, кот привёл меня куда-то на отшиб, подальше от чужих глаз. Умно. Подозрительно умно для кота.

Я подошла к старому, запылённому бочонку, в котором дождевая вода скопилась в приличном количестве. Заглянула внутрь. И увидела её. Златославу.

Лицо в отражении было бледным, с правильными, утончёнными чертами. Очень красивым. Слишком красивым. Большие, широко распахнутые глаза цвета весеннего неба, обрамлённые длинными, тёмными ресницами. Прямой нос, высокие скулы, упрямо подбородок и… губы. Алые, сочные, будто специально созданные для того, чтобы обиженно дуть или произносить ядовитые колкости. Длинные волосы, почти белоснежные, спадали тяжёлыми волнами на плечи. Я машинально потрогала их. Мягкие, как шёлк. Мои, фиолетовые и коротко стриженные, всегда торчали в разные стороны, как у испуганного дикобраза.

— Ну что ж, — вздохнула я своему отражению. — Внешний данные, что называется, на высоте. Правда, выглядишь ты как породистая лань, которую только что спугнули с места водопоя и которая вот-вот заплачет.

Я поморщилась. Выражение лица у княжны было действительно кротким, испуганным и немного обиженным. Я попыталась сделать свою обычную, язвительную ухмылку. Уголки губ дёрнулись, получилась какая-то жалкая, нервная гримаса. Не то.

— Соберись, тряпка, — прошипела я сама себе. — Ты теперь не Злослава, ты Златослава. Опальная. В розыске. И тебе нужно понять — почему.

Я закрыла глаза, пытаясь не думать, а просто утонуть в тех обрывках памяти, что болтались в черепной коробке новой хозяйки. Сначала ничего, кроме тумана. Потом… запахи. Духи́. Тяжёлые, сладкие, цветочные. Аромат дорогого мыла и пудры. И голоса. Женские. Много голосов.

— Посмотрите на неё! Ходит, как тень, ни слова лишнего!

— Думает, её красота всё оправдает…

— Бездарь. Совершенная бездарь. Даже элементарного шара огня не может вызвать. Стыд для рода!

— А женихи-то всё к ней льнут… Как мухи на мёд…

Женихи. Это слово отозвалось особенной болью. Воспоминания поплыли чётче. Большой зал с гобеленами. Я — нет, она — Златослава, стоит у окна, опустив глаза. Мимо неё проходят они. Семь сестёр. Все — отцы красоты и очарования, каждая — яркая, как райская птица, с магическим даром от скромного до вполне внушительного. И мачеха. Высокая, статная женщина с лицом холодной, идеальной куклы и глазами-щёлочками, в которых не отражалось ничего, кроме расчёта.

А потом — женихи. Послы, князья, богатые наследники. Они заходили в зал, кланялись отцу, окидывали взглядом сестёр… а потом их взгляд неизменно останавливался на Златославе. На этой бледной, молчаливой, бездарной в магии девушке. И в их глазах читалось не столько восхищение, сколько… одержимость. Какая-то нездоровая, пожирающая страсть.

Я поняла. Она была для них не женщиной, а трофеем. Самым красивым, самым желанным, самым недоступным. Вызовом. Её красота была её проклятием. И её главной виной в глазах семьи.

Картинка сменилась. Уже стемнело, за окнами был поздний вечер. Тёмные коридоры. Шёпот за спиной. Подложенная в рукав гадюка. Опалённые волосы. Падение с лестницы. Постоянный, изматывающий страх.

А потом — главное воспоминание. Пир. Большой праздник. Опять жених — какой-то важный бородатый князь с юга. Он не сводил с Златославы глаз. Мачеха улыбалась, но её улыбка была острее ножа. Одна из сестёр, самая ядовитая, Аграфена, что ли, «случайно» пролила на Златославу кубок вина. Та в смущении побежала в свои покои переодеться.

И вот он, ключевой момент. Она входит в свою опочивальню. На столе — кукла. Тряпичная, безобразная, с воткнутой в грудь булавкой. И на кукле — платье, точь-в-точь как у сводной сестры, Ирины, любимицы отца.

Она, глупышка, в ужасе хватает куклу, чтобы спрятать, уничтожить… и в этот момент в покои врываются отец, мачеха, гости… Всё как по нотам. Обвинения в чёрной магии, в попытке навести порчу. Крики. Её лепетные оправдания, которые никто и слушать не стал. Ибо голосок дрожал, как осиновый листик на ветру, а в глаза стояли слёзы. Нет, так за жизнь свою не сражаются.

Лицо отца, искажённое гневом и стыдом. А потом — приговор. Изгнание. Никаких доказательств, кроме самой куклы в её дрожащих руках. Я открыла глаза. Всё встало на свои места. Подстава. Банальная, как мир, подстава. Её подставила мачеха с дочками. Убрали конкурентку, которая, не имея ни магии, ни особого ума, одним только лицом отбивала всех женихов.

— Дура, — прошептала я, глядя на своё новое отражение. — Кругом дура. И они дуры, и ты дура. Надо было не оправдываться, а тыкнуть этой куклой мачехе в её идеальный нос и потребовать суда правды! Или поджечь ей волосы на очередном пиру. Элементарно!

Но нет. Она была не из нашего цеха. Не из Академии Тьмы и Коварства. Она была жертвой. А жертв всегда съедают первыми.

В животе предательски заурчало. Мысли о коварных интригах были хороши, но на сытый желудок. Нужно было найти еду. А для этого — рискнуть выйти из сарая.

Я натянула платье. Оно было уже почти сухим, но всё ещё неприятно пахло лесом и сыростью. Я подошла к щели в стене и выглянула. Снаружи был небольшой, заброшенный двор, заросший бурьяном, а дальше — деревянные избы, дымок из труб. Деревня. Небогатая, но жилая.

— Ладно, Златослава, — сказала я сама себе, стараясь придать лицу надменное и уверенное выражение. Получалось пока плохо. — Придётся вспомнить азы актёрского мастерства. Главное — не выёживаться и не называть местных «аборигенами».

Я набрала полную грудь воздуха и вышла наружу. Утро было в разгаре. Воздух пах дымом, навозом и свежеиспечённым хлебом. От этого запаха у меня свело желудок голодной судорогой.

Из-за угла ближайшей избы вышла женщина в залатанном платье с вёдрами на коромысле. Увидев меня, она замерла, глаза округлились. Я поняла, что должна выглядеть довольно дико: благородная, неземной красоты девица в порванном и грязном бархатном платье, с растрёпанными белыми волосами, вылезающая из заброшенного сарая.

— Мир дому твоему, — выдавила я, вспоминая стандартные приветствия из исторических романов, которые нам задавали для изучения менталитета врага.

Женщина медленно поставила вёдра на землю.

— Ты… откуда взялась-то, голубка? — спросила она с явным подозрением. — Не местная ты. И одета… как боярыня. Уж не из тех ли, кого в лесу разбойники ограбили?

Мой внутренний Злослава ехидно усмехнулся: «Ограбили? Да я сама могла бы ограбить кого угодно!». Но внешняя Златослава опустила глаза, сделав самое несчастное выражение лица, на которое было способно это тело.

— Почти что так, — прошептала я жалобным тоном. — Я… я сбежала. От недобрых людей. Меня хотели силой выдать замуж… Я шла ночью через лес… Я так хочу есть…

Актёрская игра плюс натуральная красота сделали своё дело. Подозрение в глазах женщины сменилось жалостью.

— Ах ты, горемычная! Ну иди, иди ко мне, напою чаем, краюху хлеба подам.

Через десять минут я сидела на кривой табуретке в её маленькой, но опрятной избе и сдерживала себя, чтобы не наброситься на грубый ржаной хлеб и похлёбку, как дикий зверь. Ела медленно, с достоинством, как подобает княжне. Внутренне я уже прикидывала, как бы стащить ещё пару краюх про запас.

— Как же тебя звать-то, дитятко? — спросила женщина, представившаяся Маремьяной.

Я чуть не поперхнулась. Называть настоящее имя? Сейчас же начнётся…

— Слава, — брякнула я первое, что пришло в голову. — Меня зовут Слава.

— Слава… — протянула Маремьяна, качая головой. — Красиво. Видать, и правда из знатных. А куда путь держишь-то?

— К… к тётке. В соседнее княжество, — соврала я, не отрываясь от похлёбки.

— Ох, неспокойно нынче на дорогах-то, — вздохнула женщина. — Вон, сказывают, саму княжну Златославу Маревну изловить хотят. Голову за неё огромную дают. Объявили её ведьмой окаянной, што ли. Говорят, куклы колдовские вязала, сестёр своих извести хотела.

Я чуть не выронила ложку. Вот черт! Уже и здесь знают!

— И… много охотников? — стараясь сделать вид, что мне просто интересно, а не жизненно важно.

— Кто ж их знает. Может, и много. Бают, даже маги какие-то поднялись на поиски. Нечисть всякая. Опасно теперь одной-то по дорогам шляться. Тебя хоть за простую беглянку примут, а ту… — она понизила голос, — … ту вроде как живой весть нельзя. Только голову. Отрубить да привезти. Так указ гласит.

У меня в животе всё похолодело, хотя похлёбка была горячей. «Только голову». Как мило. Мачеха постаралась на славу.

В этот момент дверь скрипнула. В избу, виляя хвостом, вошёл тот самый рыжий кот. Он невозмутимо прошёлся по комнате, обнюхал мои ноги, прыгнул на лавку и уставился на мою миску с таким видом, будто проверял, достаточно ли в ней мяса для его временной подопечной.

— А это чей? — спросила я, указывая ложкой на кота.

— А бог его знает, — пожала плечами Маремьяна. — Бродячий. Недавно объявился. Хитрый, как бес. Мышей ловит, но чуть что — царапается. Мужик мой его прогнать хотел, так он ему штаны в клочья изорвал. С тех п ор его все боятся.

Кот, словно поняв, что о нём говорят, медленно подмигнул мне. Точно так же, как в лесу. Я сглотнула. Определённо, с этим котом что-то было не так.

Вдруг снаружи послышался шум — топот копыт, грубые голоса. Сердце у меня ушло в пятки. Маремьяна встревоженно подошла к окну, выглянула.

— Княжеские стражники… — прошептала она. — И с ними… ой, мать пресвятая… какой-то рогатый. Колдун, что ли?

Дверь затрещала под тяжёлыми ударами.

— Открывай! По приказу князя Марея обыск!

Я застыла в ужасе. Бежать было некуда. Задняя дверь вела прямо на улицу, где стояли остальные стражники. Я метнула взгляд на кота. Тот сидел, как ни в чём не бывало, и вылизывал лапу.

— Прячься, дитятко! — шикнула Маремьяна и толкнула меня в сторону запечки, в тёмный, закопчённый угол. — За бочку! Сиди тихо!

Я втиснулась в узкое пространство между печью и большой деревянной бочкой с квасом. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю избу.

Дверь распахнулась. В избе появились двое стражников в потёртых кожаных доспехах. А за ними… вошёл тот, кого я успела мельком увидеть в окно. Высокий, тощий, в тёмном балахоне с капюшоном. Из-под капюшона виднелись… да, самые настоящие рога, тёмные и закрученные. Маг. Охотник за головами.

— Мы ищем беглянку, — проскрипел один из стражников. — Княжну Златославу. Не проходила тут такая? Беловолосая, глаза голубые.

— Да нет у меня никаких беглянок! — заворковала Маремьяна, но я слышала дрожь в её голосе. — Одна я да кот.

Рогатый маг медленно прошёлся по избе. Его длинные, костлявые пальцы с тронутыми ногтями скользнули по столу, по лавке. Он что-то бормотал себе под нос. Чувствовалось лёгкое, неприятное вибрация в воздухе — сканирующее заклинание. Очень низкого уровня, я бы на первом курсе такое сделала. Но сейчас, в моём беспомощном состоянии, оно казалось смертельной угрозой.

Я затаила дыхание, прижалась к стене, пытаясь стать невидимой. Маг подошёл к печи. Его жёлтые, с вертикальными зрачками глаза, скользнули по тёмному углу. Он замер. Понял? Чувствует?

И в этот самый момент рыжий кот, до сих пор сохранявший стоическое спокойствие, вдруг с громким, негодующим «Мяяяу!» спрыгнул с лавки и вцепился когтями в штанину мага.

Тот взвизгнул от неожиданности и боли, замахал ногой, пытаясь сбросить с себя разъярённое животное.

— Ах ты, тварь окаянная! Долой!

Стражники прыснули со смеху. Маг, красный от злости, танцевал по избе с висящим на ноге котом. На несколько секунд про меня все забыли.

— Да снимите вы его! — орал маг. — Он мне все штаны порвёт!

Пока стражники пытались отцепить кота, который вопил так, будто его резали, Маремьяна быстро сунула руку за бочку и протолкнула мне какой-то свёрток. Хлеб и кусок сала.

— Беги, как уйдут, в лес, к старой мельнице, — прошептала она. — Там никого нет.

Наконец, кот, словно удовлетворившись произведённым хаосом, сам отпустил мага и гордо удалился под печь, оставив мага с разорванной штаниной и пунцовым от ярости лицом.

— Вон отсюда! — прикрикнула на них Маремьяна, найдя в себе смелость. — Котов обижать! Изыди!

Стражники, всё ещё посмеиваясь, вытолкали разъярённого мага за дверь. Дверь захлопнулась.

Я вылезла из-за печи, вся в саже, дрожа как осиновый лист.

— Спасибо вам…

— Да ничего, дитятко, — женщина перекрестилась. — Беги, пока не вернулись. И смотри… — она кивнула на кота, который снова вылизывал лапу, как ни в чём не бывало, — … возьми его с собой. Чёрт его знает, что он такое, но столько совпадений не бывает. Он тебя, видно, охраняет.

Я посмотрела на кота. Кот посмотрел на меня. В его зелёных глазах читалась такая непоколебимая уверенность в собственной гениальности, что спорить было бесполезно.

— Ладно, — вздохнула я, засовывая свёрток с едой за пазуху. — Пошли, рыжий. Выходим на тропу войны. Сначала мельница. Потом… потом придумаем, как заставить этот мир рыдать. И начнём с одной конкретной мачехи.