Опальная княжна Тридевятого царства (СИ)

Глава 12 Кошмар нависает у доски, а пробуждение приносит неожиданное озарение

Сон был до боли знакомым, выписанным в память чёрными чернилами лет учёбы. Я стояла у огромной, матово-чёрной грифельной доски в самом большом, готическом лекционном зале Академии Тьмы и Коварства, под сводами которого терялись взгляд и эхо. Пальцы были испачканы белым мелом, а на доске передо мной зияла пустота. В роскошных, но жёстких креслах из чёрного дерева передо мной сидела она. Магистр Марханта, наша преподавательница по «Основам межмирового энергопотока и тонкой настройки восприятия». Женщина с лицом, словно высеченным из векового гранита, с седыми волосами, убранными в тугой шиньон, и со взглядом острых, бледно-серых глаз, способным заморозить лаву и заставить попятиться самого наглого демона.

— Ну-с, Злослава, — её голос скрипел, как несмазанная дверь в древнем склепе, — продемонстрируйте-ка нам, как лучшая ученица выпуска, синхронизацию с чужеродным, агрессивным магическим полем. Без использования кристаллов-катализаторов и фокусирующих артефактов, разумеется. Как подобает вашей репутации.

Я смотрела на зияющую пустоту доски, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Я знала все формулы, все руны, все теории! Но сейчас мой разум был абсолютно пуст, как эта доска. Руки дрожали, мел выскальзывал из влажных пальцев и с глухим стуком падал на каменный пол, разлетаясь белыми осколками.

— Я… я не могу, магистр, — пробормотала я, и мой голос прозвучал жалко и глухо. — Здесь… здесь всё иначе… Энергия… она другая… ядовитая…

— Иначе? — Марханта медленно, с невероятной, давящей грацией поднялась с своего кресла и двинулась ко мне. Её чёрные, строгие одежды шелестели, словно крылья летучей мыши. Её тень, худая и безжалостная, накрыла меня с головой, поглотив последние проблески света из высоких витражных окон. — Силы природы, дитя моё, везде одни и те же. Они фундаментальны. Огонь везде жжётся. Вода — мочит. Воздух — дует. А земля — преет. Разница лишь в том, насколько грубо и бездарно ты пытаешься на них воздействовать. Ты похожа на дикаря, который, увидев рояль, пытается извлечь из него музыку, лупя по клавишам обухом топора.

Она остановилась вплотную, и от неё пахло старой, пыльной бумагой, едкими чернилами, влажным камнем подземелий и безжалостной, леденящей логикой.

— Ты пытаешься приказать. Сломать. Подчинить силой. Ты ищешь самую простую, самую грязную, лежащую на поверхности энергию — ту, что питается болью, страхом и смертью. Это — удел слабых. Удел тех, у кого не хватает ума, терпения и тонкости восприятия, чтобы понять истинную суть вещей! Но любая уважающая себя тёмная ведьма должна властвовать над стихиями! Находить общий язык с самой материей мира! Чувствовать её пульс и дышать с ней в одном ритме! Иначе ты не ведьма, а просто грязный, примитивный убийца с парой заученных заклинаний! Позор Академии! Позор!

Она кричала последние слова прямо мне в лицо, и её голос, набирая силу, сливался с нарастающим воем ветра, который завывал в щелях мельницы… нет, уже не мельницы… а в стенах заброшенной избушки, где я сейчас спала…

Я проснулась с тем же воем в ушах и с чётким, как гравировка, голосом магистра Марханты в сознании. Сердце колотилось где-то в горле, бешено и беспорядочно. Я лежала на сенной подстилке в своей новой, убогой конуре, и первые, робкие лучи солнца только начинали пробиваться сквозь щели в стенах, рисуя на пыльном полу длинные, узкие полосы. Кот спал, свернувшись тёплым, огненным калачиком у моих ног, и во сне подёргивал усами, словно гоняясь за невидимой добычей.

Слова магистра звенели в голове, как набат, отзываясь в самой глубине души. «Силы природы… везде одни и те же… Властвовать над стихиями… Находить общий язык…»

Я села, потирая виски, пытаясь прогнать остатки сна и вбить в себя эту простую, но такую важную истину. Всё это я знала! Мы проходили это на втором курсе! «Базовый курс стихийной магии для особо одарённых идиотов», как его в шутку называли старшекурсники. Но в панике, в отчаянии, в ужасе перед этой чужеродной, агрессивной, жаждущей смерти энергией, я напрочь забыла обо всём, чему меня учили. Я вела себя как тот самый дикарь с обухом топора, предпочитая грубую силу изящному и сложному искусству.

— Дура, — прошипела я сама себе, с силой проводя руками по лицу. — Бестолковая, беспамятная, испуганная дурёха. Магистр Марханта на твоём месте уже давно бы приручила этот мир, а ты тут мышей пугаешь.

Я встала, отряхнула с исподнего прилипшие травинки и вышла на улицу, на поросшую мхом поляну. Утро было по-осеннему прохладным и свежим, и резкий, порывистый ветер шелестел последними жёлтыми листьями, срывая их с берёз и кружа в медленном, прощальном танце. Я смотрела на этот ветер. На то, как он гнёт упругие ветви елей, как вздымает мою неубранную гриву волос, как гонит по небу редкие, разорванные облака.

Воздух. Первая из стихий. Самая невесомая, самая изменчивая, самая свободная. И, как сказала бы магистр Марханта, везде он дует одинаково. Его природа едина.

Я закрыла глаза, отбросив все попытки нащупать внутри ту самую, ядовитую, липкую энергию смерти. Я отогнала мысли о мачехе, о погоне, о своём бедственном положении. Вместо этого я попыталась просто… почувствовать. Ощутить кожей каждое дуновение, каждый порыв. Услышать его многоголосый шёпот в хвое и листве — то нежный и ласковый, то сердитый и резкий. Вдохнуть его свежесть, пахнущую остывшей за ночь землёй и далёкими болотами.

Сначала ничего, кроме привычной, гнетущей пустоты и собственного бессилия. Старое отчаяние, привычное, как застиранный халат, снова начало подбираться к горлу, шепча, что всё это бесполезно, что её путь — единственный. Но я вспомнила ледяной, презирающий взгляд Марханты и сжала зубы до хруста. Нет. Я не сдамся. Я не позволю этому миру сломать меня и превратить в животное.

Я представила себе ветер. Не просто как движение воздуха, а как живую, древнюю силу. Силу, которая может нести семена жизни через континенты, может с лёгкостью ломать вековые деревья, может выть в трубах заброшенных замков и наполнять паруса кораблей, уходящих в неизвестность. Я представила его лёгкость, его свободу, его неуловимость и в то же время — его несокрушимую, накопительную мощь в урагане.

И тогда, на самом дне сознания, под всеми слоями страха и отчаяния, я почувствовала. Слабый, едва уловимый, но абсолютно чёткий отклик. Не внутри меня, не в резервуаре с украденной жизнью. Вокруг. В самом воздухе. Он словно замер, прислушался, узнал родной зов. Этот безликий, бесформенный дух, этот древний элементаль был повсюду, и он ждал. Ждал не приказа, а понимания. Приглашения.

Я протянула руку, но не сжала в кулак, не с тем напряжением, с которым обычно вырывала у мира его тёмные секреты. Ладонь была раскрыта, пальцы расслаблены, как будто я собиралась принять что-то хрупкое или поймать солнечный зайчик. Я отбросила весь свой академический багаж — сложные мандалы энергии, визуализацию рунических матриц, мысленное произнесение формул. Всё это было костылями, и сейчас они были не нужны. Я не пыталась вырвать у ветра силу силой, сломить его стихийную волю, как это делала с жизнями мышей и кроликов. Это был не насильственный захват, а… приглашение к сотрудничеству.

Я просто захотела. Чисто, ясно, без лишнего шума в голове. Я представила себе не абстрактный «порыв ветра», а его душу — его неукротимую, свободную суть, которая сейчас беззаботно резвилась среди трав и ветвей. И я мысленно предложила ему: «Соберись. Стань не просто дуновением, а стрелой. Направь свою мощь не в никуда, а вон в тот ствол. Покажи мне свою силу, и я признаю её».

Я не посылала приказ вассалу. Я пригласила равного партнёра на танец.

И мир откликнулся.

Воздух передо мной не просто дрогнул. Он изменил свою плотность, свою суть. Из невидимого и бесформенного он на мгновение стал осязаемым — не плотным, как вода, но видимым, как дрожащее над раскалёнными камнями марево, искрящимся на утреннем солнце мириадами пылинок, которые вдруг выстроились в упорядоченный поток. Он сгустился в узкий, туго скрученный шнур, вихрь в миниатюре, где каждая молекула воздуха двигалась в унисон с соседями. Не было грохота или рёва, лишь нарастающий, свистящий звук, похожий на полёт стрелы.

И этот сконцентрированный дух ветра рванул вперёд. Не слепым ударом, а точным, выверенным движением. Он не «ударил» в сосну. Он коснулся её, но это прикосновение было сокрушительным. Ствол старой великанши, толщиной в два обхвата, содрогнулся от основания до макушки, будто по нему ударили незримым тараном. Раздался не треск, а глухой, протяжный стон, идущий из самой сердцевины дерева — звук потревоженной древней древесины. И с этого вздрагивающего исполина посыпался град: тяжёлые, смолистые шишки забарабанили по земле, а с ветвей полетел дождь хрустящих, пожелтевших иголок, осыпая землю ржавым ковром.

У меня перехватило дыхание. Но это был не страх, не ужас. Это был восторг. Чистый, кристальный, острый, как первый глоток ледяной родниковой воды после долгого, изматывающего перехода по пустыне. Он ударил в голову, заставив сердце замереть на секунду, а потом забиться с удвоенной силой. Это сработало! Без единой принесённой в жертву души! Без той сладковатой, тошнотворной волны чужой боли и страха, что наполняла меня прежде! Я не грабила мир, не высасывала из него жизнь. Я вступила с ним в диалог. Я использовала магию не как вор, а как хранительница. Настоящую, чистую, стихийную магию, основанную не на насилии и подавлении, а на знании, уважении и хрупком, волшебном соглашении.

Кот, разбуженный непривычным гулом и древесным стоном, поднял голову от своих лап. Его изумрудные, с вертикальными зрачками глаза сузились, изучая трясущуюся сосну, с которой всё ещё сыпались иголки. Потом его взгляд медленно, невероятно осмысленно скользнул на меня. И в этих глазах читалось не привычное для него высокомерное презрение или снисходительное безразличие. В них был живой, пытливый, неподдельный интерес, смешанный с переоценкой. И, возможно, в самой их глубине мелькнула та самая, неуловимая тень того, что можно было с натяжкой принять за начинающееся уважение. Словно он увидел не беспомощную беглянку, а нечто большее.

И тогда я засмеялась. Сначала тихо, сдавленно, будто боясь спугнуть это хрупкое чудо. Потом смех прорвался наружу — громкий, звонкий, почти истеричный от переполнявших меня чувств. Я закинула голову назад, к небу, и смеялась, и смеялась, пока слёзы не выступили на глазах. Я смеялась над собственной невероятной, ослиной глупостью. Над своим упрямством, с которым цеплялась за самый грязный и опасный источник силы, словно утопающий за соломинку. Над тем, что ответ, ключ ко всему, изящный и прекрасный, всё это время лежал на поверхности, был так близок, так очевиден, а я, как слепая, беспомощная кротиха, тыкалась носом в землю, не видя сияющего сокровища у себя под ногами. Я смеялась над своим прозрением, и в этом смехе было освобождение.

Этот смех был актом очищения. С ним уходила та липкая, чужеродная тяжесть, что скопилась у меня на душе после убийств. Я чувствовала, как лёгкость наполняет меня — та самая лёгкость, что была в послушном мне ветре. Я стояла, дрожа от смеха и слёз, на пороге нового мира. Мира, где магия была не проклятием, а даром. И этот дар только что открылся мне.

— Спасибо, магистр, — прошептала я в пронзительно-синее утреннее небо. — Накостыляли вы мне по первое число и в хвост и в гриву, но урок, кажется, наконец-то дошёл. До самых костей.

Я снова сосредоточилась, уже с новым, жадным азартом. На этот раз я попыталась не толкать воздух, а закрутить его. Создать небольшой, но отчётливый вихрь, который поднял бы с земли пёстрый ковёр опавших листьев и закружил их в причудливом, воздушном танце.

Получилось. Ещё лучше, чем в первый раз. Вихрь, размером с колесо телеги, послушно закрутился у моих ног, поднимая в воздух жёлтые, багряные и рыжие листья, заставляя их кружиться в бешеном вальсе. Я чувствовала каждое его движение, каждую завихрённую струю. Он был живым, послушным и отзывчивым, как умная собака, ждущая команды.

Кот, поддавшись древнему охотничьему инстинкту, подскочил к вихрю и стал ловить лапой пролетающие мимо листья, подпрыгивая и смешно тряся головой. Это зрелище было настолько комичным, нелепым и в то же время по-настоящему волшебным, что я рассмеялась снова, уже без истерики, а с лёгкостью и радостью, которых не испытывала, кажется, целую вечность.

Конечно, это была не та всесокрушающая, тёмная мощь, что приходила с убийством. Этот изящный вихрь не смог бы остановить скачущего всадника, не убил бы врага. Но он мог отвлечь. Мог поднять тучи едкой пыли или пепла в глаза преследователям. Мог потушить факел или раздуть искру в костре. Мог донести до меня с ветром запах дыма походного костра… или сладковатый, тошнотворный дух испорченного мяса, если я решу проверить съедобность своих лесных находок, не рискуя жизнью и здоровьем.

Это была не сила грубого разрушения. Это была сила контроля. Сила тонкого, точного, изящного воздействия. И она была моей. Без оговорок и без кровавой платы.

Я отпустила вихрь, и листья, словно уставшие балерины, плавно и медленно опустились на землю, образуя новую, бесформенную кучу. Кот, оставшись без игрушки, фыркнул, отряхнулся и с видом оскорблённого достоинства ушёл умываться на крыльцо.

Я стояла посреди поляны, чувствуя приятную, живительную усталость, но не опустошение, не ту страшную пустоту, что оставалась после использования тёмной силы. Я потратила силы, но не душу. Не свою суть. И я знала, что они восстановятся. Обычным отдыхом, простой едой, глубоким сном. Они были частью мира, а не вырваны из него с мясом и кровью.

Я посмотрела на свои руки — те самые руки, что вчера не могли добыть огонь без полуденного морока и содранной кожи. Теперь они могли приручать ветер. Они могли разговаривать с воздухом.

— Ладно, мир, — сказала я, поднимая голову и глядя на просыпающийся лес. — Охота продолжается. Но теперь у твоей дичи есть не только зубы и когти. Теперь у неё есть… неожиданные порывы ветра в самые неподходящие для охотников моменты. И, я сильно подозреваю, это только начало.

Я улыбнулась. Впервые за долгое, долгое время улыбка была не горькой, не язвительной, не вымученной. Она была по-настоящему счастливой, полной надежды и предвкушения новых открытий. Пусть я всё ещё была заточена в тело княжны Златославы, пусть меня всё ещё разыскивали как ведьму и убийцу, пусть где-то там, в каменных стенах замка, орудовала мачеха, подставляя меня под новые, всё более страшные обвинения. Но я снова была ведьмой. Настоящей. Не палачом, не монстром, а повелительницей стихий, ученицей великой Академии, вспомнившей, наконец, свои корни. И это было начало. Начало настоящей войны, в которой у меня появилось своё, уникальное оружие. И на этот раз я была готова к ней куда лучше.

Воздух вокруг меня легко, почти ласково вздохнул, словно разделяя мою уверенность и предвкушение будущих битв. А кот, закончив свой тщательный туалет, посмотрел на меня с крыльца и медленно, очень медленно, совсем по-человечески, подмигнул своим зелёным глазом.