Опальная княжна Тридевятого царства (СИ)

Глава 7 Серенады звучат громче заклинаний, а коту достается роль единственного здравомыслящего

Сила бушевала во мне, как шторм в стеклянном сосуде, грозя разорвать его изнутри. Я чувствовала каждый мускул, каждую нервную ниточку этого чужого тела, заряженными до предела, наэлектризованными украденной жизнью и абсурдной смертью. Пальцы сами по себе сжимались и разжимались, и мне казалось, что стоит лишь щёлкнуть ими — и эти ветхие стены рухнут, сложатся в пыль, не в силах выдержать концентрации того мрачного хаоса, что клокотал у меня внутри. Мысль была пьянящей, головокружительной и до ужаса опасной. Власть — вот что это было. Грязная, липкая, добытая на крови идиота, но власть.

С отвратительным, влажным хлюпающим звуком я выдернула окровавленный артефакт из груди Всеслава. Его тело, уже остывающее, с тихим, нелепым стуком окончательно рухнуло на пол, приняв ещё более неестественную позу. Я стояла над ним, тяжело дыша, а в ушах назойливо, как дьявольская мантра, звенела его предсмертная фраза: «Ты… пронзила… моё сердце… Как… романтично…»

— Романтично, блин, — выдохнула я, с брезгливостью глядя на липкий, заляпанный алым обсидиан. — Умереть от рогатого члена в сердце. Весь в белом и на белом коне не прискачешь с таким. Никакой пафос не спасёт.

Кот, прервав свой методичный, криминалистический обход тела, подошёл и ткнулся мордой в мою окровавленную, дрожащую руку, требуя внимания и давая понять, что пора бы уже переходить от рефлексии к действию. Его зелёные, раскосые глаза смотрели на меня без тени осуждения, но с немым, вполне отчётливым вопросом: «Ну, и что теперь? Каков наш гениальный план, о великая совершившая ритуальное убийство?»

— Что теперь… — тупо повторила я, чувствуя, как адреналин начинает отступать, а на смену ему приходит ледяная, рациональная пустота. — Теперь, рыжий, нам надо… надо что-то делать с этим… — я мотнула головой в сторону тела.

Я не успела договорить. Снаружи, словно в насмешку над всеми моими потенциальными планами, раздался чёткий, громкий топот множества копыт. Не двух-трёх лошадей, а целого отряда. И голоса. Встревоженные, громкие, перекрывающие друг друга.

— Ваша светлость! Князь Всеслав! Вы где? Отзовитесь!

— Он сказал, что пойдёт сюда один! Настаивал! Говорил что-то о романтическом жесте и вечной любви!

— Свежие следы ведут к мельнице! Будьте настороже!

Я застыла, обмерши, ощутив, как вся та мощь, что только что переполняла меня, разом уходит в пятки, оставляя за собой лишь леденящую душу пустоту. Его свита. Естественно, этот поэтический кретин не прискакал в одиночку, он прихватил с собой целую свиту — зрителей, статистов для своего великого, последнего романтического подвига.

Дверь, которую Всеслав прикрыл за собой, с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге, заливаемые лунным светом, возникли двое стражников в богатых, расшитых серебряной нитью ливреях с каким-то сложным гербом. Их взгляды, вышколенные и острые, скользнули по мне, стоящей с окровавленным, дымящимся тёмной энергией «скипетром» в руке, по коту, с невозмутимым видом вылизывающему лапу прямо рядом с телом их господина, и застыли, вытянувшись в струнку.

Наступила тишина, густая, как смоль, тяжёлая, давящая. Было слышно, как где-то за стеной пролетает сова.

— Убила… — прошептал один из них, молодой, с юношеским пушком на щеках, резко бледнея. — Ведьма! Она убила князя Всеслава!

Они почти синхронно обнажили мечи. Сталь злобно звякнула, высекая в полумраке синие искры. Я инстинктивно приготовилась к бою, сжимая в потной ладони свой дурацкий, но смертоносный артефакт. Энергия внутри, будто разбуженная звоном стали, снова рванулась наружу, готовая испепелить, разорвать, уничтожить, смести этих солдафонов с лица земли…

Но второй стражник, похоже, старший по званию, мужчина лет сорока с жёстким, обветренным лицом и шрамом через бровь, резко опустил меч, сделав успокаивающий жест своему напарнику.

— Стоять! Не двигаться! Опусти меч, дурень!

Он осторожно, не сводя с меня колючих, изучающих глаз, сделал шаг вперёд и склонился над телом. Он внимательно, с профессиональной хладнокровностью осмотрел аккуратную рану, бледное, умиротворённое, почти счастливое лицо Всеслава, потом медленно перевёл взгляд на меня. На моё испачканное кровью и грязью платье, на дикий, нечеловеческий блеск в глазах, на каменный фаллос в моей руке, от которого всё ещё исходил лёгкий, зловещий пар. И на его суровом лице отразилось не ужас, не ярость, а… нечто иное. Почти благоговейный трепет. Узнавание.

— Она не убивала его, — тихо, но очень чётко и ясно сказал он своему напарнику, не отводя от меня взгляда. — Она… приняла его жертву. Взгляни на его лик. Он умиротворён. Он достиг того, чего желал.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то язвительное, убийственное, разоблачающее этот идиотизм, но он внезапно опустился передо мной на одно колено, склонив голову в почтительном поклоне.

— Простите нас, госпожа, что осмелились потревожить великий обряд. Мы не ведали, что он свершится в эту самую ночь. Мы лишь ждали сигнала.

Я смотрела на его склонённую голову, на седые пряди в его тёмных волосах, полностью ошалев. Что за великий обряд? Что за жертва? Что, чёрт возьми, вообще происходит? У них у всех здесь крыша поехала?

— Ваша преданность Тёмной Владычице и ваша… сила… были известны князю, — продолжал стражник, не поднимая головы. Его голос звучал глуховато, но с неподдельным пиететом. — Князь Всеслав много говорил нам о своей великой, всепоглощающей любви к вам, о своём желании принести себя в дар вам и ей. Мы не думали, что он… что это произойдёт так скоро и столь… буквально.

Тут до меня начало медленно, как тяжёлый жернов, доходить. Этот придурок Всеслав, оказывается, не просто был романтичным идиотом. Он был романтичным идиотом с конкретным, хорошо развитым религиозным уклоном. И он, видимо, успел наболтать своей доверенной свите о каких-то «тёмных владычицах», «вечной любви», выражающейся в самопожертвовании, и прочей ереси. А они, видя меня — «ведьму» — с окровавленным артефактом в руках рядом с его бездыханным телом, да ещё и с тем ореолом силы, что исходил от меня, сделали свои, вполне логичные для этого безумного мира, выводы.

Внутренняя, настоящая Я, Злослава, хохотала до слёз, до истерики, до боли в животе. Внешняя оболочка, Златослава, из последних сил пыталась сохранить на лице надменное, таинственное и отстранённое выражение, словно бы я действительно только что совершила некий высокий ритуал, а не прикончила назойливого ухажёра в приступе паники.

— Он был… достоин, — с огромным трудом, скрипуче, выдавила я, надеясь, что звучит многозначительно и мистически, а не как сомнамбула, только что вышедшая из комы.

— Он был принцем крови! — воскликнул стражник, поднимаясь с колена. В его глазах горел странный фанатичный огонь. — Единственным наследником и правителем Тричетвёртого царства! И теперь… теперь его великая жертва не может остаться безответной! Тёмная Владычица должна быть милостива! Вы… вы должны занять его место! Принять бремя власти!

В моей голове что-то щёлкнуло. Зазвенело. Загудело. Как будто в неё ударил колокол. Гром среди, казалось бы, уже окончательно ясного неба.

— Что? — это был не вопрос, а скорее хриплый, бессмысленный звук, вырвавшийся из пересохшего горла.

— Тричетвёртое царство! — с пафосом повторил стражник, ударив себя в грудь рукой в железной перчатке. — Оно теперь ваше! По праву крови, по праву жертвы и принятия её! Вы — избранная! Новая правительница! Воплощение воли Тёмной Владычицы на земле!

Я посмотрела на окровавленный, грязный пол, на тело наивного принца с застывшей блаженной улыбкой, на кота, который с глубочайшим интересом обнюхивал сапог стоящего стражника, явно интересуясь качеством кожи. Потом на свою дрожащую, залитую чужой кровью руку, сжимающую каменный член. Потом снова на стражника, на его преданное, одухотворённое лицо.

— Вы… вы предлагаете мне… целое царство? — прошептала я, чувствуя, как почва окончательно и бесповоротно уходит из-под ног в прямом и переносном смысле. Голова закружилась.

— Мы умоляем вас принять его! — второй стражник, молодой, тоже опустился на колени, сложив руки, как для молитвы. — Без законного правителя царство погрузится в хаос, его растащат по кускам жадные соседи! Но с такой могущественной, благословенной тёмными силами повелительницей у власти… мы станем сильнее всех! Мы будем непобедимы!

Это было уже слишком. Слишком абсурдно, слишком нелепо, слишком внезапно. Ещё вчера я колдовала над дохлыми мышами, а сегодня мне на полусломанном блюде преподносят целое государство. От мышей и крыс — сразу к трону. Минуя все промежуточные этапы. Такое даже в самых бредовых снах не снилось.

Моё минутное мужество, подпитанное свежеполученной энергией убийства, вдруг лопнуло, как мыльный пузырь. Всё, чего мне хотелось сейчас, — это чтобы все эти люди немедленно исчезли. Испарились. Оставили меня одну с моим котом, моим сумасшествием и моим чудовищным невезением.

— Уйдите, — сказала я, и голос мой прозвучал слабо, надтреснуто, но с той долей надменности, что ещё оставалась в запасах княжны Златославы. — Оставьте меня. Мне нужно… осмыслить произошедшее. Совершить… необходимые посмертные ритуалы. Отдать дань… его жертве.

Стражники переглянулись, кивнули с полным пониманием и, пятясь, почти на цыпочках, стали удаляться к выходу, не поворачиваясь ко мне спиной.

— Мы будем ждать вас на рассвете у опушки, госпожа! — бросил старший, уже с порога. — Мы подготовим всё для вашего торжественного въезда в столицу! Народ должен увидеть свою новую повелительницу!

Дверь закрылась. Я осталась одна. С трупом влюблённого принца. С предложением руки, сердца, ну или, по крайней мере, признания, и целого чёртова царства. И с нарастающей, сковывающей, панической атакой, подкатывающей к самому горлу.

— Нет, — прошептала я, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Нет-нет-нет-нет-нет. Этого не может быть. Это какой-то дурной сон.

Я бросила окровавленный артефакт, как раскалённый уголь, и побежала. Не знаю куда. Просто бежать. Внутри мельницы, в самой её глубине, была ещё одна маленькая комнатушка, когда-то, видимо, служившая спальней мельника. Я влетела туда, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, дрожа как осиновый лист на зимнем ветру.

Снаружи послышались приглушённые звуки: стражники аккуратно, с благоговением подняли тело своего господина и понесли его, что-то бормоча себе под нос с этими же идиотскими, благоговейными интонациями. Потом, словно специально, чтобы добить меня окончательно, зазвучала… лютня? Какой-то тип, видимо, придворный музыкант или просто ещё один фанатик, запел заунывную, протяжную песню о «любви, что сильнее смерти» и «тёмной владычице его сердца».

Это был уже полный, финальный, абсолютный сюр. Абсолютный, окончательный и бесповоротный. Трагифарс на костях.

Кот, ловко проскользнувший в щель под дверью, смотрел на меня с немым, но красноречивым вопросом.

— Они хотят сделать меня королевой, рыжий! — зашипела я ему, схватившись за голову. — Из-за того, что я прикончила этого придурка! Они думают, что это был священный ритуал! У них, видите ли, такой культ! Культ смерти и любви! Идиоты! Все поголовно идиоты!

Кот, оценив обстановку, прыгнул на запылённую, продавленную кровать в углу и уселся, обвив хвостом лапы, приняв позу древнего сфинкса, внемлющего глупостям смертных.

— Нет! — я заломила руки, начала метаться по крошечной комнатёнке. — Я не могу! Я не хочу! Я просто хочу домой! На свою кривую, скрипучую кровать в общежитии, к своим пыльным книгам, к своим сложным, но таким понятным экзаменам по некромантии! Я не хочу править каким-то Тричетвёртым царством! Я даже не знаю, где оно, на какой карте искать! Я не хочу отвечать за народ, который с восторгом принимает правительниц, убивающих их принцев каменными членами!

Серенада под окном набирала силу и пафос. Певец, видимо, входил во вкус, вдохновлённый «великим» событием.

«…и я отдам тебе не только сердце, но и трон, о, моя мрачная, прекрасная роза!..» — выводил он на жалостливом, визгливом языке.

— Да заткнись ты! — дико крикнула я в стену, заткнув уши руками.

Пение на мгновение стихло, вняв моему требованию, но затем возобновилось с новой, удвоенной силой и проникновенностью. Видимо, он воспринял это как одобрение, как страстную реакцию на своё творчество.

Я с диким взглядом оглядела комнату в поисках орудия возмездия. В углу, на груде хлама, лежала старая, ржавая, увесистая сковорода с отломанной ручкой. Идея приложить ею по голове незадачливого певца была настолько соблазнительной, так соответствовала моему внутреннему состоянию, что я сделала шаг в ту сторону, уже представляя, как она со звоном ударяется о его поэтический череп.

Но потом остановилась. Руки бессильно опустились. Всё это было слишком утомительно. Слишком безнадёжно. Слишком глупо. Бесконечная борьба с ветряными мельницами абсурда.

— А пошло оно всё, — устало, почти беззвучно прошептала я, ощущая, как накатывает чудовищная, всепоглощающая усталость. — Всем этим принцам, царствам, тёмным владычицам и идиотским серенадам. Я пас. Сдаюсь.

Я плюхнулась на продавленную кровать рядом с котом. Пыль густым столбом поднялась в воздух, заставляя меня чихнуть. Я с яростью стала сдирать с себя окровавленное, пропахшее смертью платье и швырнула его в самый тёмный угол. Осталась в одной тонкой, почти прозрачной сорочке, которая тут же покрылась мурашками от холода. Потом залезла под грубое, колючее, пропахшее пылью, мышами и временем одеяло и повернулась лицом к стене, свернувшись калачиком.

— Идиоты, — пробормотала я в затхлую подушку, в которой явно кто-то жил и, возможно, даже умер. — Сплошные, круглосуточные, неиссякаемые идиоты.

Кот, почуяв, что спектакль на сегодня окончен и пора переходить к финальной части — сну, подошёл, потоптался на мне, устраиваясь, и устроился у меня на груди, уперев свою тёплую, бархатистую морду мне в подбородок. Он был тёплым, тяжёлым и на удивление успокаивающим.

— Ладно, рыжий, — вздохнула я, обнимая его и начиная механически, почти уже во сне гладить за ухом. — Терпим. Переживём и это. Завтра… завтра придумаем что-нибудь. Может, они передумают. Может, сбежим под шумок. А сейчас… просто помолчим. Хорошо?

Кот ответил громким, басовитым, утробным урчанием, выражающим полное согласие. Его урчание и неумолкающая, идиотская серенада за окном смешались в один сумасшедший, сюрреалистический симфонический оркестр, сопровождающий моё падение в бездну.

Я закрыла глаза, прижимая к себе единственное тёплое и, возможно, единственное разумное существо в этом мире, и пыталась не думать о том, что завтра мне, возможно, придётся надевать корону. Или хоронить себя заживо. Или и то, и другое одновременно.