Опальная княжна Тридевятого царства (СИ)

Глава 8 Кошмары становятся явью, а спаситель оборачивается угрозой

Сон был не сном. Это была пытка. Бесконечная, изощрённая петля ужаса, сплетённая из самых тёмных нитей моей души, из которой не было выхода. Я бежала по бесконечному, холодному коридору замка моего отца, где портреты предков смотрели на меня пустыми глазами, а их руки, казалось, вот-вот протянутся из рам, чтобы схватить. Позади, словно стая гончих псов, неотступно следовали тени моих сводных сестёр, их ядовитый, высокий смех звенел, как тысячи разбитых стёкол, впиваясь в виски. Я спотыкалась о собственные длинные, ненавистные, предательские юбки, падала на ледяной камень пола, и в этот момент из щелей между плитами вырастали бледные, землистые руки и начинали душить, обвиваясь вокруг горла холодными, склизкими пальцами. Я задыхалась, царапала мрамор собственными ногтями до крови, а вокруг меня тесным кольцом стояли все женихи Златославы — надушенные, припомаженные, с тупым и обожающим выражением на лицах, и смотрели, как я умираю, с восторгом и придыханием.

Потом сцена менялась с калейдоскопической быстротой. Я стояла на коленях в тронном зале перед своей мачехой, а она с той самой, сладкой до тошноты улыбкой вставляла мне в волосы не цветы, а длинные, тонкие, отравленные ядом болиголова шпильки. Каждое прикосновение вызывало адскую, пронзительную боль, и я чувствовала, как кожа на голове покрывается струпьями, трескается и слезает клочьями, обнажая кость. Я кричала, но звука не было — лишь беззвучный вопль, застревающий в перехваченном горле.

Затем — внезапное падение. С самой высокой башни замка в ледяную, чёрную воду замёрзшего рва. Лёд смыкался над головой с тихим, зловещим хрустом, а сквозь его потрескавшуюся, молочно-мутную толщу я видела искажённое лицо рогатого мага — он ухмылялся, показывая неестественно острые зубы, и махал мне на прощание, медленно растворяясь в темноте.

И снова бегство. И снова удушение. И снова смерть. Каждый раз — новая, ещё более изощрённая и мучительная. Меня пронзали десятками мечей стражники Всеслава, приняв за самозванку, укравшую облик их госпожи. Меня разрывали на части огромные, свирепые гончие псы мачехи, почуявшие чужую, чуждую душу в теле княжны. Меня сжирала заживо та самая лиса, чью жизнь я так холодно забрала, — её призрак, с горящими угольями глазами и оскаленной, источающей смрад пастью, впивался клыками в моё горло, и я чувствовала, как плоть рвётся, а горячая кровь заливает всё вокруг.

Я просыпалась. Вернее, моё сознание, измождённое и истерзанное, на мгновение выныривало на поверхность реальности. Мне казалось, что я лежу на той же продавленной кровати в мельнице, слышала громкий, беспокойный храп стражников за тонкой стеной, чувствовала тёплое, спящее, беззаботное тело кота у своего бока. Я пыталась схватиться за эти ощущения, как утопающий за соломинку, но стоило мне закрыть глаза, хоть на секунду расслабить веки, как кошмар накатывал снова, с удвоенной, с тройной силой, ещё более реальный, ещё более детализированный и жуткий. Это была не просто ночная тревога, не последствия пережитого стресса. Это было похоже на целенаправленное, мощное нападение. Чью-то злую, искушённую, могущественную волю, методично и безжалостно выламывающую двери моего сознания, чтобы поселиться внутри и выжечь всё дотла.

Энергия, полученная от смерти Всеслава, бушевала во мне, как пойманная в ловушку стихия, но она не могла защитить. Она была похожа на дикое, необъезженное, испуганное животное, мечущееся в тесном загоне, пока на него снаружи, из непроглядной тьмы, охотилась стая голодных, безжалостных волков.

— Нет… — хрипела я, в очередной раз вырываясь на мгновение из липких объятий кошмара, вся обливаясь ледяным, липким потом. — Хватит… Отстаньте… Отвяжитесь…

Кот спал рядом, как убитый, его бока мерно поднимались и опускались. Предатель. Ему было всё равно.

Я снова провалилась в темноту, и на этот раз она была особенной, густой и сладковатой, как патока. Я была в своей комнате. В своей, настоящей, в общежитии Академии. Узнавала каждый угол, каждую трещинку на потолке, каждый постер на стене. Но что-то было ужасно не так. Вся комната была перевёрнута с ног на голову: книги летали по воздуху, как перепуганные птицы, экран ноутбука заливал всё пространство мертвенным, статичным светом, а из всех углов, из-под кровати, из шкафа струился чёрный, вязкий, шевелящийся дым, пахнущий озоном и гнилыми яйцами. И посреди всего этого хаоса стояла я. Нет, она. Златослава. В моём теле. Но её — мои! — глаза светились нездоровым, красным, безумным светом, а на губах играла широкая, не принадлежащая ей, безумная улыбка. В её руках она сжимала мой, украденный у ведьм, окровавленный обсидиановый скипетр, и он пульсировал тёмным, зловещим свечением.

— Здесь моё царство теперь! — провозгласила она моим голосом, но искажённым, чужим, с металлическим скрежетом на низких нотах. — Я разберусь с твоими врагами! По-своему! Они узнают, что такое настоящая боль!

Она взмахнула рукой, и из клубов чёрного дыма появилась фигура. Моя мачеха. Но не живая, надменная красавица. Полуразложившаяся, с вываливающимися из рваного живота синеватыми внутренностями, с пустыми глазницами, из которых ползли черви, но всё ещё с той же, застывшей на лице, сладкой и ядовитой улыбкой. Златослава — в моём теле! — залилась сумасшедшим, дребезжащим смехом и ткнула в неё скипетром, как ребёнок тычет палкой в дохлую крысу.

— Нет! — закричала я, и на этот раз голос послушался меня, полный настоящего, животного ужаса. — Не смей! Это не твоё! Это моя месть! Моя! Ты не имеешь права!

Я рванулась к ней, чтобы вырвать из её рук моё оружие, мою ненависть, моё право на возмездие, но она легко увернулась, её фигура поплыла, задрожала и исчезла, превратившись в огромную, лохматую ворону с теми же красными глазами, которая с громким, зловещим карканьем улетела в потолок и растворилась в нём. А мачеха — зомби — повернула ко мне своё гнилое лицо и поползла, шаркая костлявыми пальцами по полу, шевеля облезлыми губами и что-то беззвучно шепча.

Я проснулась. На этот раз по-настоящему. Резко, с судорожным вздохом, как будто вынырнула из ледяной глубины. Сердце колотилось где-то в горле, бешено и беспорядочно, лёгкие горели, не в силах вдохнуть достаточно воздуха. Я лежала, уставившись в потолок, покрытый паутиной, и пыталась отдышаться, впиваясь пальцами в колючее, пропахшее плесенью одеяло. Тишина. Только моё хриплое дыхание и завывание ветра снаружи. Кот… где кот? Его не было на месте.

И тут, словно ледяная струя по спине, я поняла. Я не могу пошевелиться. Совсем. Абсолютный паралич сковал всё тело, оставив меня лежать в неестественной, вытянутой позе, как труп на лавке патологоанатома. Это был не сон. Это было здесь и сейчас.

На мне сидел кто-то. Тяжёлый, неумолимый, холодный. Две сильные, узковатые руки с длинными пальцами сжимали моё горло, перекрывая дыхание, но не с такой силой, чтобы сразу задушить, а с точным, расчётливым давлением, не давая сделать полноценный вдох, заставляя меня ловить воздух короткими, жалкими, хрипящими глотками. В глазах темнело, по телу разливалась ледяная, ватная слабость, сознание снова начало уплывать, накрываемое чёрной волной.

Сквозь нарастающий, пульсирующий шум в ушах я пыталась сфокусировать зрение, разглядеть лицо нападавшего, склонившегося надо мной в темноте. В слабом, синеватом свете раннего утра, только-только начавшем пробиваться сквозь щели в стене, я увидела его.

Мужчина. С резкими, словно высеченными из тёмного камня чертами лица — высокие скулы, острый подбородок, тонкий нос. Его кожа была неестественно бледной, почти фарфоровой. Но больше всего поражали глаза. Изумрудные, невероятно яркие, холодные и бездонные, как глубины лесного озера, они горели в полумраке нечеловеческим, внутренним огнём. И в них были вертикальные зрачки. Как у кошки. Как у моего кота. И волосы… густые, беспокойные, словно живые, огненно-рыжие волосы, как медное, пылающее облако вокруг бледного, безжизненного лица.

Мысль, запоздалая, спутанная, безумная, пронеслась в затухающем, кислородно-голодном сознании. Вертикальные зрачки… Рыжий… Пропавший с кровати… Его вес, его размеры…

Кислородное голодание, остатки кошмара и дикий, первобытный, животный ужас сыграли со мной злую шутку. Язык отказался повиноваться, он был как ватный, непослушный. Губы шевельнулись, выдыхая последний, жалкий остаток воздуха, и я прохрипела то, что крутилось в воспалённом, отчаявшемся мозгу, единственное, что могло прийти в голову в этот абсурдный, невозможный миг:

— Кот… это… ты?

Взгляд в этих гипнотических изумрудных глазах дрогнул. В них на мгновение мелькнуло что-то… удивление? Досада? Глубочайшее раздражение? Пальцы на моей шее сжались сильнее, окончательно перекрывая дыхание. Последнее, что я увидела, прежде чем сознание окончательно уплыло в тёмную, бездонную, молчаливую воду, — это его идеально очерченные, тонкие губы, которые сложились в беззвучное, но абсолютно отчётливое, злое, угрожающее шипение. Шипение, которое я слышала сотни раз, когда он злился на дверь, которая не хотела открываться, или на пустую миску.

А потом — ничего. Только холод, тишина и абсолютная, всепоглощающая тьма.