Опальная княжна Тридевятого царства (СИ)

Глава 19 Два эха встречаются в тишине, а утро начинается с чистого листа

Шаг в сияние был не шагом. Это было падение в самое нутро раскалённой звезды и вмороженные в абсолютный лёд одновременно. Свет не просто ослеплял — он был физически плотным, он прожигал насквозь, выжигая всё лишнее, все наносные страхи и сомнения, оставляя лишь голую, оголённую суть. Оглушительный грохот разрывающейся реальности, рёв энергии, свист ветра — всё это сменилось абсолютной, оглушающей тишиной, какой не бывает даже в самых глубоких пещерах. Давление, сжимавшее меня со всех сторон, исчезло. Я больше не чувствовала ни своего тела, ни боли в мышцах, ни сладковатого привкуса страха на языке. Только… чистое, отрешённое присутствие.

Я существовала. Не как плоть, а как сгусток воспоминаний, воли и невысказанных слов.

И рядом со мной, в этом безвременном океане, пульсировало другое присутствие. Тёплое, дрожащее, словно испуганный птенец, наполненное совсем иными образами — шелестом дорогих шелков, терпким запахом воска и ладана в замковой часовне, печальным перебором лютни и горькой, как полынь, обидой. И… чем-то новым, чуждым и притягательным. Запахом пыли со старых книжных страниц, горьковатым ароматом кофе и оргтехники. Звуком гудящего процессора и назойливым треском статики от монитора.

— Златослава? — попробовала я мысленно, не надеясь на ответ, просто выпустив этот образ в сияющую пустоту.

Ответ пришёл не сразу. Словно она собиралась с духом, боялась нарушить хрупкое равновесие.

— Это я. А ты… та, что была мной?

Голос в моём сознании был мелодичным, тёмным и глубоким, тем самым, что я слышала в отражении лесного ручья, но теперь в нём не было прежней, птичьей испуганности. Была усталость, доходящая до самого дна души. И твёрдая, как кремень, решимость.

— Я — Злослава. Та, что заняла твоё тело. Прости. Я не хотела этого.

— Я знаю. Её мысль была похожа на лёгкий, уставший вздох. — Вначале я думала, что сошла с ума. Что это горячка, морок. Потом… я поняла. Это было похоже на дурной, кошмарный сон. Но сон, в котором… в котором я могла дышать полной грудью. Говорить то, что думаю, не оглядываясь на этикет. Не бояться.

Она помедлила, и через наш странный канал связи до меня донеслись обрывки её воспоминаний — как она с ужасом разглядывала в зеркале мои короткие, фиолетовые волосы, как тщетно пыталась объяснить моей маме по телефону, что она не я, а та, смеясь, советовала «меньше переживать перед экзаменами и не пить столько энергетиков». Как она, заливаясь краской стыда и гнева, отшивала моих навязчивых поклонников куда более жёстко и язвительно, чем это делала я сама. Как она, дрожащими от напряжения пальцами, листала мои конспекты по высшей некромантии, пытаясь понять диковинные символы и найти ключ к возвращению.

— Ты… ты была сильной, — прошептала она, и в её «голосе» звучало неподдельное, почти пугающее восхищение. — Там. В моём мире. Ты делала то, на что я никогда не осмелилась бы. Ты сражалась. Ты говорила с ними так, словно они были пылью у твоих ног.

— А ты — умной, — ответила я, и это была чистая правда. Сквозь общий канал памяти я увидела, как она, не имея ни капли магической силы, сутки напролёт анализировала принципы работы моего провального портала, строя сложные логические цепочки. Как она, уговаривая и подкупая рыбными паштетами, заставила капризного Азазельчёнка сидеть в центре круга, интуитивно поняв, что он — живой якорь, связующее звено. — Ты почти открыла портал сама. Без единой крупицы магии в крови. Одной лишь силой ума и воли. Я бы не смогла.

Между нами повисла лёгкая, странная пауза, наполненная мерцанием тысяч пережитых чужих эмоций. Мы были как два искажённых отражения в одном треснувшем зеркале — одно, изнеженное дворцовым этикетом и запуганное интригами, но научившееся быть твёрдым в мире странных металлических коробок и дерзких юношей; и другое — дерзкое, циничное и привыкшее полагаться только на себя, познавшее цену тихой грусти и беззаветной преданности.

— Он… Кот… Всеслав… — её мысль дрогнула, наполнилась тёплым, болезненным, таким живым светом, что у меня внутри что-то сжалось. — Он рассказал мне всё. Вчера. Когда я в очередной раз пыталась настроить круг. Он появился передо мной… в том самом облике. С этими рыжими, как осенний дуб, волосами. И сказал… что ждёт. Что всё это время был рядом.

— Он тебя любит, — констатировала я просто. И в моём ментальном «голосе» не было ни капли привычной язвительности. Только сухая, оголённая констатация факта. — Он отрёкся от трона, от рода, от всего ради тебя. Он был тем самым котом, что не раз меня спасал. И тем, что чуть не задушил в первую же ночь. В общем, парень со сложным, очень сложным характером.

Я почувствовала, как её присутствие озарилось тихой, счастливой улыбкой.

— Да. Сложным. Но… верным. Как скала. А твой мир… он такой странный. И страшный. И такой… ослепительно свободный. Никто не диктует, как тебе одеваться, с кем говорить, за кого выходить замуж. Можно… просто быть.

— Зато есть свои, специфические заморочки, — мысленно усмехнулась я, и в памяти всплыло лицо магистра Морганы. — Например, государственный экзамен по высшей некромантии. Или сварливая староста, которая на полном серьёзе заставляет мыть унитазы вшестером за опоздание на лекцию.

Мы снова погрузились в молчание, но в этой тишине не было ни капли неловкости. Было странное, почти мистическое понимание. Мы прожили друг за друга куски жизни, впитали боль, страх и редкие моменты радости. Мы были абсолютно чужими, но стали частью друг друга, как сиамские близнецы, сросшиеся не телами, а душами.

— Мне пора, — наконец сказала я, чувствуя, как сияние портала с той, желанной стороны начинает притягивать меня с неумолимой силой, как магнит железо. — Мой мир зовёт. А твой… твой ждёт тебя. С чистым, отмытым от грязи именем. С отцом, который, я надеюсь, наконец-то очнулся от своего летаргического сна. И с опальным князем, который ради тебя стал пушистым зверем. Не каждый день такое в жизни случается.

— Да, — её мысль была полна сдерживаемых надежд и лёгкого, щемящего страха перед неизвестностью. — И тебе… спасибо. За то, что была сильной там, где я была лишь тенью. За то, что распутала этот клубок интриг, который я сама разрубить не смела. За то, что… показала мне, что я могу быть иной. Не сломленной.

— И тебе спасибо, — ответила я, и это тоже было на сто процентов искренне. — За то, что напомнила, что даже в самой чёрствой и циничной тёмной ведьме может тлеть уголёк чего-то… человеческого. Немного. Совсем чуть-чуть. И за то, что не сдалась и продолжала пытаться открыть портал, когда у меня уже опускались руки. Удачи тебе, Златослава. Будь счастлива. И… дай хорошего пинка под зад той сводне Ирине, если она снова начнёт строить козни.

— Удачи и тебе, Злослава. Сдай все свои страшные экзамены. И… победи свою никчёмную соперницу. Только, пожалуйста, постарайся обойтись без… апокалипсисов в миниатюре.

Наше взаимное присутствие стало растворяться, таять в нарастающем, безжалостном свете, как два кусочка сахара в кипятке. Последнее, что я почувствовала, — это тёплый, ласковый импульс, похожий на прощальное, сестринское объятие. И ещё… слабый, далёкий, но невероятно ясный образ — высокий рыжеволосый мужчина с изумрудными, как летний лес, глазами, стоящий на пороге замка и с затаённым дыханием смотрящий в небо, откуда должна была вернуться его судьба.

А потом свет поглотил всё. Не стало ни меня, ни её. Ничего.

Я очнулась от резкого, пронзительного, до боли знакомого звука. Будто тысяча цикад завела свои трещотки прямо у меня в ушах, внутри черепа. Я зажмурилась ещё сильнее, зарылась лицом в прохладную, пахнущую стиральным порошком подушку и потянулась рукой, чтобы нащупать и отшлёпать ненавистный будильник на системном блоке.

Моя рука наткнулась на привычную, гладкую и прохладную поверхность смартфона. Я с силой ткнула в экран, не глядя. Пронзительный треск цикад прекратился.

Воцарилась тишина. Знакомая, родная, наполненная уличным гулом и мерцанием монитора тишина моей комнаты в общежитии.

Я лежала, не открывая глаз, боясь пошевелиться, боясь разрушить этот хрупкий миг. Я чувствовала. Жёсткий, продавленный посередине матрас. Колючее, недорогое шерстяное одеяло. Запах… запах пыли, вчерашней пиццы «Пепперони» и застывшего в кружке растворимого кофе. Никакого аромата старого дерева, сена, лошадей или крови. Ничего.

Я медленно, с величайшей осторожностью, словно разминируя бомбу, открыла один глаз.

Над головой висел потолок. Мой потолок. С дурацкими наклеенными светящимися звёздами, которые я клеила на первом курсе и которые уже давно потускнели, и с небольшим желтоватым пятном от прошлогодней протечки. Я повернула голову, и костяшки хрустнули. Стол. Заваленный стопками книг, склянками с застывшими зельями, с мерцающим ждущим режимом экраном ноутбука. На стене — замусоленный плакат с Лордом Вольдемаром Кровавословом, который смотрел на меня со своей обычной, брезгливо-надменной гримасой.

Я лежала в своей узкой, скрипучей кровати. В своей комнате. В своём теле.

Я подняла руку перед лицом. Знакомая, чуть бледная кожа, коротко стриженные ногти, несколько синих чернильных пятен на указательном пальце от возни с перьевыми ручками. И фиолетовые, давно не крашенные у корней пряди волос, выбивающиеся из-под одеяла.

Я была дома.

Сердце заколотилось в груди, выбивая лихорадочный, нестройный ритм, словно барабанная дрожь перед боем. Я вскочила с кровати, чуть не запутавшись в одеяле и не полетев головой вперед, и, подскакивая на одной ноге, подбежала к заляпанному зеркалу над раковиной.

Там была я. Настоящая. С фиолетовыми, торчащими во все стороны, как у испуганного дикобраза, волосами. С умными, чуть раскосыми серыми глазами, подёрнутыми дымкой невыспанности. С едва заметным белым шрамом над левой бровью — вечным напоминанием о неудачном эксперименте с зельем прыгучести на втором курсе. Никакой бледной, утончённой, фарфоровой красоты. Никаких длинных, белых, как первый снег, волос.

Я рассмеялась. Громко, истерично, почти рыдая, хватая ртом воздух и хватаясь за край раковины, чтобы не упасть. Я была дома! Чёрт возьми, я была дома! Я обняла себя за плечи, ощущая под пальцами тонкую хлопковую ткань старой футболки. Свою футболку. Свои кости.

Мой взгляд упал на пол. Там, где я в порыве отчаяния чертила тот самый меловой круг, остались лишь размазанные, едва заметные белые следы. Никакого портала. Никакого сияния. Никакой дрожащей завесы между мирами.

И тут до меня дошло. Будильник. Экзамен.

Я рванулась к смартфону, валявшемуся на одеяле. На экране горели жирные цифры: 7:00.

До экзамена по Основам межмирового энергопотока, того самого, к которому я так отчаянно и неудачно готовилась, оставался ровно час.

Всё, абсолютно всё, было как и до того рокового, дурацкого эксперимента. Как будто не было ни таинственного леса, ни старой мельницы с призраком, ни величественного замка, ни изматывающих битв, ни коварной мачехи, ни говорящего кота-князя. Ничего.

Но это было не так. Это была ложь, которую пыталось навязать мне моё привычное окружение.

Я закрыла глаза и сосредоточилась, отбросив панику. Внутри не бушевал тот ядовитый, всесокрушающий океан силы, что подарила мне смерть Анфисы. Но была… искра. Тлеющий, но не угасающий уголёк. Я протянула руку к кружке с остывшим кофе на столе и мягко, без малейшего усилия, просто пожелала, чтобы она дрогнула, сдвинулась, подтвердила мою реальность.

Эмалированная кружка дёрнулась, звякнула о подставку и с лёгким, но отчётливым стуком сдвинулась ровно на сантиметр.

Воздух. Я всё ещё чувствовала воздух. Он был другим — более тонким, разреженным, более послушным, чем в том мире, полном грубой магии. Но он откликался.

Я стояла посреди своего заваленного хламом царства, дыша ровно и глубоко, и широкая, почти безумная улыбка медленно, неумолимо расползалась по моему лицу. Я не просто вернулась. Я вернулась другой. Сильнее. Мудрее. С знаниями, которые не вычитаешь ни в одном учебнике. И с магией, которая была не унаследованной, не заученной, а выстраданной и ставшей по-настоящему моей.

Я посмотрела на разбросанные по полу конспекты, испещрённые сложными формулами межмирового энергопотока. Теперь эта тема была для меня не просто абстрактной, сухой теорией, за которую ставят оценки. Я прожила её на своей шкуре. Я была тем самым энергопотоком.

— Ну что ж, Моргиана, — прошептала я, подходя к столу и беря в руки потрёпанный мелок, — готовь свои щётки и свои самые ядовитые комментарии. Готовь унитазы для отработки. Потому что сейчас я явлюсь на твой экзамен так, как тебе, старой карге, и не снилось.

Я была дома. И мне предстояло устроить небольшой, но очень эффектный и изящный переполох в своей, родной Академии Тьмы, Проклятий и Прочих Неприятностей. И на этот раз — исключительно на своих условиях.