Опальная княжна Тридевятого царства (СИ)

Глава 15 Рыжий кошак сбрасывает маску, а тронный зал превращается в зал суда

Тишина в тронном зале после бури была оглушительной. Она висела в воздухе густым, тяжёлым покрывалом, давя на уши и сознание громче, чем только что отшумевший ураган. Воздух, ещё секунду назад рвавший и крушивший всё на своём пути, теперь был неподвижен и невероятно тяжёл, словно пропитан расплавленным свинцом и призраками былых ошибок. Пахло озоном, раскалённым камнем, страхом, разбитыми надеждами и сладковатым, тошнотворным душком сожжённой магии.

Я стояла, тяжело дыша, ощущая, как колени подкашиваются от истощения, и смотрела на свои руки. Они всё ещё слабо светились зловещим багровым отсветом уходящей ярости, и на кончиках пальцев чувствовалось лёгкое, неприятное покалывание, будто я дотронулась до раскалённой проволоки. Я чувствовала пустоту — не только магическую, выжженную дотла, но и глубинную, душевную. Я сделала это. Я выпустила на волю самого́ себя. Того́, кем стала в этом жестоком мире, — существо, способное на ярость, сравнимую со стихийным бедствием. И мне от этого осознания было не по себе, тошнотворно и страшно.

Мой взгляд, затуманенный остатками адреналина, скользнул по залу. Картина была апокалиптической. Придворные, некоторые тихо плача, другие громко стеная, выползали из-под опрокинутых столов и отодвигали с себя обломки разбитых статуй и светильников. Их роскошные наряды были в пыли и крови, причёски растрёпаны, а глаза полы животного ужаса. Стражники, потрёпанные, но живые, осторожно поднимались, хватаясь за свои мечи, но не решаясь их обнажить, с одним лишь отчаянием и страхом в глазах, устремлённых на меня. В углу, у подножия треснувшей колонны, лежала Анфиса, оглушённая и прижатая к полу невидимой силой, которую всё ещё удерживал рыжий незнакомец. Он стоял над ней, невозмутимый и холодный, как айсберг, с её же серебряным кинжалом в руке, который он теперь ловко вертел в пальцах, изучая игру света на лезвии.

А рядом с троном, на холодном каменном полу, шевельнулся князь Марей. Он тихо стонал, пытаясь приподняться на локте. Его глаза, прежде пустые и стеклянные, теперь были полны мучительной, живой боли и страшного, медленно проступающего осознания всего произошедшего. Он смотрел на разгром, на свою жену, скованную невидимыми путами, на перепуганных придворных, на меня… и, кажется, впервые за долгие годы действительно видел. Видел ужасную правду.

— Злато… слава… — его голос был хриплым, измождённым, но в нём снова была жизнь. Пусть и исковерканная, измученная годами психического рабства. — Что… что произошло? Я… я ничего не помню… Только туман…

Я хотела ответить, сказать что-то, что могло бы утешить, объяснить, но слова застряли в горле комом жалости, гнева и собственной растерянности. Вместо меня заговорил незнакомец. Его бархатный, спокойный голос прокатился по залу, заставляя всех присутствующих замолчать и застыть.

— Что произошло, ваша светлость? — он не сводил с князя своего пронзительного изумрудного взгляда. — Произошло то, что должно было произойти давным-давно. Вас освободили. От довольно примитивного, надо сказать, ментального контроля. Ваша супруга обладала определёнными талантами, но тонкости ей были чужды.

Он повернулся ко мне, и его глаза, те самые, что я видела и в коте, и в ночном удушителе, снова приковались ко мне, будто взвешивая, оценивая, пересчитывая каждую частицу моего существа.

— А ты… Ты, моя дорогая, превзошла все мои, надо признать, довольно скромные ожидания. Грязно, топорно, без всякого изящества и намёка на элегантность… но чертовски эффективно. Эмоциональный выплеск такой чистоты и силы — большая редкость.

— Перестань называть меня «девочкой» и «дорогой», — прошипела я, чувствуя, как знакомый гнев снова начинает пульсировать в висках, а багровые отсветы на руках вспыхнули чуть ярче. — И кто ты, чёрт возьми, такой? И где… где кот? Тот самый, рыжий, который…

Незнакомец усмехнулся. Это был низкий, бархатный звук, полный тёмного, древнего веселья и какой-то нечеловеческой иронии.

— Кот? — он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Он никуда не делся. Он просто… сменил фасад.

Он сделал небрежный, почти невесомый жест рукой, и его высокая, мощная, идеально сложенная фигура вдруг… дрогнула, поплыла. Она словно стекала с него, как вода, сжимаясь, уплотняясь, теряя человеческие формы. Рыжие, огненные волосы превратились в медную, полосатую шерсть, изумрудные глаза сузились до знакомых, гипнотических вертикальных зрачков, а дорогой, тёмный плащ исчез, растворился в воздухе, оставив лишь знакомую, лохматую шкурку. Через мгновение на полу, прямо на пыльной, истёртой ковровой дорожке, сидел мой кот. Тот самый. Он потянулся, выгнув спину дугой, лениво облизнул свою лапу, а затем уселся, аккуратно обвив хвостом передние лапы. Его зелёные глаза смотрели на меня с привычным сочетанием кошачьей надменности, отстранённости и… чего-то нового, чего я раньше не замечала. Сложного, почти человеческого признания.

В зале снова поднялся испуганный, приглушённый шёпот. Кто-то перекрестился, кто-то отшатнулся. Я же просто стояла, онемев, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Все разрозненные кусочки пазла — странная разумность, своевременные появления, спасение в лесу, таинственные знания и тот самый, ночной визит удушающей тени — с грохотом встали на свои места, сложившись в единую, ошеломляющую и абсурдную картину.

— Ты… — я с трудом выдавила из себя, чувствуя, как голос дрожит. — Ты всё это время притворялся… котом?

Кот — или то, что было котом — медленно, преувеличенно моргнул.

«Притворялся — слишком грубое и примитивное слово, не находишь? — прозвучал в моей голове знакомый бархатный голос, тот самый, что принадлежал незнакомцу. Он был ясным и чётким, будто кто-то говорил со мной в самой комнате. — Скажем так, я носил форму, наиболее подходящую для наблюдения и минимального вмешательства. Образ домашнего животного, особенно в человеческом обществе, предоставляет массу возможностей оставаться незамеченным».

— Для наблюдения? — я задохнулась от возмущения, и в нём уже проскальзывала истерика. — Я гладила тебя за ухом! Я с тобой разговаривала, делилась своими страхами и планами! Я делилась с тобой последним куском мяса! А ты… ты всё это время был… кем? Чем?

«Тем, кого в ваших примитивных, но колоритных легендах называют Хранителем Порогов, Стражем Равновесия, — мысленно ответил он, и в его тоне сквозила лёгкая усталость от необходимости объяснять очевидное. — Иногда — демоном. Иногда — божеством местного пошиба. Названия не имеют принципиального значения. Я — наблюдатель. А ты, моя дорогая Злослава, — аномалия. Чужеродный элемент, вносящий значительный и непредсказуемый хаос в установленный порядок вещей. Моя задача заключалась в том, чтобы наблюдать, а затем вынести вердикт: либо уничтожить тебя как угрозу, либо… понять и, возможно, интегрировать».

— И ты решил «понять», прикинувшись моим питомцем? — я чуть не захохотала, но смех застрял в горле клокочущим комом. — И для лучшего «понимания» ты чуть не задушил меня той ночью?

«Это был… стресс-тест, — в его мысленном голосе прозвучала лёгкая, почти извиняющаяся досада. — Проверка твоих базовых инстинктов и скрытых резервов. Твоя реакция была… нестандартной. Ты назвала меня котом. Это было крайне неожиданно. И, признаю, забавно. Это внесло коррективы в мои планы».

Я смотрела на это древнее, могущественное существо, на этого Стражника Порогов, сидящего в позе умывающегося зверька посреди руин тронного зала, и чувствовала, как во мне борются ярость, горькая обида, унижение и всепоглощающая абсурдность ситуации.

— Значит, всё это время… мои страдания, мои попытки выжить, мои слёзы и страх… для тебя это было просто… интересным зрелищем? Увлекательным экспериментом?

Кот наклонил голову набок, и его зрачки сузились в тонкие щёлочки.

«Не просто зрелищем, — прозвучал его ответ, и в нём впервые появились нотки чего-то, отдалённо напоминающего уважение. — Исследованием. Ты выбрала не самый очевидный и не самый лёгкий путь. Вместо того чтобы с головой уйти в омут силы, питаемой смертью, ты инстинктивно нашла иной источник — стихии. Это достойно признания. А сегодня… сегодня ты проявила и разрушительную ярость, и, как это ни парадоксально, милосердие. Ты не убила никого в этом зале. Ты просто… устроила наглядный, масштабный апокалипсис. Для восстановления справедливости. Сохранение жизни, даже своих врагов, в состоянии такого транса — редкое и ценное качество».

Тем временем князь Марей, с помощью двух осторожно подошедших стражников, наконец поднялся на ноги. Он был бледен как полотно, его руки дрожали, но его взгляд, уставший и полный боли, был твёрдым и ясным. Он посмотрел на Анфису, которую теперь крепко держали двое других стражников, и в его глазах плескалась буря из горя, предательства и гнева.

— Анфиса… — его голос дрожал, но уже не от слабости, а от сдерживаемых эмоций. — Все эти годы… ты управляла мной? Как марионеткой?

— Молчи, старый, наивный дурак! — выкрикнула она, её маска благородства и холодного спокойствия окончательно треснула, обнажив озлобленность, страх и неприкрытую ненависть. — Я делала это для нас! Для настоящей власти! Ты был слишком мягок! Слишком слаб и сентиментален! Кто-то должен был принимать решения!

— Ты дергала за ниточки моего разума! — голос князя внезапно загремел, заставляя её смолкнуть и содрогнуться. — Ты заставила меня отречься от собственной крови, от своей дочери! И… ты убила Аграфену? Свою же падчерицу? Чтобы подставить Златославу?

Анфиса закусила губу до крови, но в её глазах, полных ярости и страха, читалось безмолвное, ужасающее признание. По залу пронёсся гулкий вздох ужаса.

— Она стала слишком любопытной… что-то заметила, почуяла. Слишком умной для своей же пользы оказалась. Да, это я. И я бы добилась своего, я бы стала единственной правительницей этого царства, если бы не эта… эта чужая тварь! — она бросила на меня яростный, полный бессильной злобы взгляд.

Я медленно подошла к ней, чувствуя, как все глаза в зале, полные страха, ненависти и любопытства, снова устремляются на меня. Остановившись в двух шагах, я посмотрела на неё сверху вниз.

— Ты ошибаешься, — тихо, но очень чётко сказала я, и в тишине зала мои слова прозвучали как приговор. — Я не тварь. Я — твоё возмездие. Живое доказательство твоих провалов.

Я повернулась к отцу, к князю Марею.

— Отец… ваша светлость… — я всё ещё не знала, как к нему обращаться, где грань между чужими воспоминаниями и моей собственной реальностью. — Она призналась. Перед всеми. Что вы прикажете делать?

Князь Марей с болью и отвращением в глазах посмотрел на женщину, которая много лет была его женой и его тюремщицей.

— Заключить её в башню, в камеру с колдовскими печатями, — сказал он устало, но твёрдо. — До высшего суда лордов. Под строжайший, круглосуточный надзор. И пусть никто из её… сообщников, — он с внезапной, холодной ненавистью окинул взглядом нескольких придворных, которые тут же начали отводить глаза, пятясь назад, — не попытается ей помочь или освободить.

Стражники, кивнув, поволокли Анфису прочь, к боковому выходу из зала. Её проклятия, полные яда и бессилия, ещё долго эхом отдавались в каменных коридорах.

Князь перевёл тяжёлый, полный скорби взгляд на меня. В его глазах была невыносимая тяжесть вины и растерянности.

— Златослава… дочь моя… я… я не знаю, что сказать. Как просить прощения за те годы… за то, что не защитил, не увидел…

— Не просите, — тихо, но твёрдо перебила я его. Мне было физически больно смотреть на него. Больно за него, за сломленного человека, и больно за ту настоящую девушку, чьё место и чью боль я носила в себе. — Сейчас не время для извинений. Вам нужно прийти в себя, оправиться от… контроля. И навести порядок в том хаосе, что остался.

Я обернулась, чтобы уйти. Идти было некуда — никакой мельницы, никакой заброшенной избушки, — но оставаться здесь, в этом тронном зале, под этими взглядами, полными страха, благоговения и ненависти, я не могла. Я не была их принцессой. Я была чужой.

— Постой, — мысленно, но очень настойчиво произнёс кот. Он встал и грациозно подошёл ко мне, преградив путь. — Ты только что одержала победу. Пусть и своеобразную. Почему бежишь с поля боя?

— Я не бегу, — ответила я вслух, уже не заботясь о том, что окружающие видят, как я разговариваю с котом. — Я просто не могу здесь оставаться. Я… я не она. Я не ваша Златослава. Не та, кого вы знали.

Я посмотрела прямо на князя Марея, стараясь вложить в свой взгляд всю возможную твёрдость.

— Ваша дочь… настоящая Златослава… она в другом месте. В другом мире. И моя задача — вернуться в свой мир. И вернуть её вам. Настоящую.

Князь Марей смотрел на меня с нарастающим недоумением и слабой, робкой надеждой.

— Другое место? Другой мир? Но… как? Это же…

— Это уже моя забота, — я резко вздохнула, чувствуя накатывающую усталость. Я снова посмотрела на кота — на Стражника Порогов, Хранителя Равновесия. — И, похоже, забота моего… невольного спутника.

Кот медленно, почти театрально подмигнул своим зелёным глазом.

«Наконец-то ты начинаешь формулировать мысли как разумное существо, а не как перепуганный зверёк. Да, твой путь в этом мире почти завершён. Главный узел распутан. Порядок, хрупкий, но порядок, восстановлен. Аномалия… стабилизировалась и проявила признаки контроля. Теперь мы можем сосредоточиться на твоём возвращении. Если, конечно, ты всё ещё этого хочешь».

— Хочу ли я? — я горько усмехнулась, и в горле снова встал ком. — После всего, что здесь случилось? После того, как я чуть не превратила этот зал в груду щебня? После того, как узнала, что мой единственный друг и союзник оказался древним существом, которое всё это время тестировало меня на прочность, как подопытную крысу в лабиринте? Конечно, я хочу домой! Больше, чем когда-либо!

Я сказала это с такой страстью и болью, что кот слегка откинул голову, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на понимание.

«Как скажешь. Но приготовься. Путь назад будет куда сложнее, чем случайное падение сюда. Тебе потребуются все твои силы. Все. И тёмные, и светлые. И те, что между».

Я просто кивнула, чувствуя странное, почти неестественное спокойствие. Битва за выживание, за оправдание, за место в этом мире закончилась. Теперь начиналась новая, куда более сложная битва — за возвращение домой. И на этот раз у меня был союзник. Странный, надменный, непостижимый, временами пугающий, но союзник. И это было больше, чем я имела в самом начале.

Я бросила последний, прощальный взгляд на тронный зал — на своего «отца», стоящего с разбитым сердцем, на придворных, смотрящих на меня как на призрак или божество, и на кота, сидящего у моих ног с видом полнейшего спокойствия.

— Пошли, — коротко сказала я ему, поворачиваясь к главному выходу. — Пора закругляться с этим бродячим цирком. У меня есть свой, личный ад, в который нужно возвращаться.

И мы вышли из зала, оставив за спиной руины прошлой жизни, призраков чужих ошибок и невысказанные прощения, шагнув в холодный, неопределённый свет нового дня и навстречу новой, неизвестной битве.