Отвар от токсикоза или яд для дракона (СИ)

Глава 12. Шанс, который нужно заслужить

Фарим Веллор

Я не привык ждать. Никогда не считал это добродетелью и тем более — тактикой. Но с того дня, как она, сдержанная и почти испуганная, вошла в лабораторию, я поймал себя на мысли, что ждать — это не всегда про бессилие. Иногда — это единственный способ не разрушить то, что только начало складываться.

Она не сказала многого. Не бросилась в объятия, не рассыпалась в благодарностях. Но каждое её движение, каждый взгляд — особенно тот, который скользнул по полкам с аккуратно подписанными склянками, — говорил больше, чем любые слова. Она поняла, приняла и не отвергла.

Я дал ей время. Два дня. Не больше, но и не меньше. Появлялся в поле зрения редко, только когда нужно было решить неотложные дела. Я сдерживал себя. Не заглядывал, не ждал в коридоре, не спрашивал через слуг, чем она занята. Хотя, признаться, желание узнать, как часто она возвращается туда, в лабораторию, не отпускало. Иногда я проходил мимо, будто случайно, задерживая шаг у поворота. Никаких голосов, никакого шума — только лёгкий запах зверобоя, и больше ничего.

На третий день я решился. Не потому что стал увереннее, а потому что понял: промедление грозит тем, что я вновь окажусь в тени. Возможно, мой поступок не будет забыт, но и благодарности уже не останется — а значит, время пришло.

Я выбрал простую форму приглашения: без свиты, без письма, без громких слов. Просто подошёл к её покоям, постучал, дождался, когда она появится в проёме, и сказал:

— Сады сейчас особенно хороши. Если ты не против — я бы хотел показать их тебе. Тем более, погода прекрасная.

Она чуть нахмурилась, будто ожидала другого, но, к моей радости, не закрылась, не отступила. Она просто кивнула. Немного удивлённо, чуть настороженно, но — согласилась.

Разумеется, я не стал сразу тащить её на улицу — это было бы как минимум неправильно. Вместо этого я спокойно поинтересовался, когда ей было бы удобно отправиться на прогулку. К моему удивлению и внутренней радости Лидия не стала показывать характер, не сделала паузы, не прищурилась многозначительно, а просто предложила пройтись ближе к вечеру, когда точно не будет жарко, но всё ещё останется достаточно света. Мне же не оставалось ничего другого, как радостно согласиться и подтвердить, что я зайду за ней в назначенное время.

Когда я вернулся к её дверям, солнце уже начинало склоняться к горизонту. Его свет становился мягче, теплее, пронизывал сад золотыми бликами и ложился на каменные дорожки так, будто сам замок решил стать немного добрее. Я стоял у порога, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри всё было не столь уравновешенным. Это был не страх, но странная, неловкая сосредоточенность, как перед прыжком, который кажется лёгким, но таит неизвестность.

Она вышла вовремя, без лишних церемоний, опозданий или чрезмерных украшений. Просто в лёгком платье, поверх которого накинула тонкий плащ. Волосы были не убраны, но и не растрёпаны — ровно так, как это было бы у женщины, которая не стремится производить впечатление, но и не забывает о достоинстве. Увидев её, я вдруг понял, что зря опасался — она выглядела спокойно. Может быть, даже любопытно.

— Готова? — спросил я негромко, не желая нарушать ту хрупкую атмосферу, что возникла между нами.

Она снова просто кивнула. Этот её жест уже начинал казаться мне обнадёживающим.

Мы пошли в сад. Я шёл чуть впереди позволяя ей оглядеться, остановиться, если бы хотелось. Иногда говорил — коротко, но содержательно. Я рассказывал о редких сортах трав, о магических деревьях, о том, что моя мать обладала страстью к розам и потому у нас из просто огромная коллекция. Она внимательно слушала и иногда задавала вопросы. Деликатные и осторожные вопросы однако показывали мне не только то, что она внимательно слушала, но и то что ей было интересно, то что я рассказывал.

Когда мы свернули на боковую аллею, ведущую к пруду, я заметил, как её лицо слегка прояснилось. Там, у воды, уже был расстелен плед, на нём корзина с фруктами и двумя чашками, закутанными в салфетку. Ветер был лёгким, почти незаметным, воздух — свежим, но не холодным. Всё было так, как я рассчитывал. Или, если быть честным, как я надеялся.

— Я подумал, что нам может быть уютно здесь, — сказал я, указывая на лужайку. — Если, конечно, ты не против.

Наступила тишина и все внутри меня замерло в ожидании ответа.

Она молчала какое-то время, не отводя взгляда от расстеленного пледа. Прежде чем ответить, Лидия посмотрела на корзину с аккуратно накрытыми чашками, затем на фрукты, на ткань, заботливо приглаженную, как будто каждый её изгиб был тщательно продуман. Потом она перевела взгляд на меня. Он задержался, мягкий, глубокий, и впервые за всё время между нами я почувствовал, что она действительно меня видит, как человека.

В этом взгляде не было ни иронии, ни снисходительности. Не было и благодарности, которую многие надеются увидеть, когда делают что-то от души. Там было нечто другое, более важное и редкое — понимание. И, быть может, крошечная искра принятия. Едва уловимая, но настоящая.

— Нет, я не против, — сказала она наконец, и в её голосе не было ни осторожности, ни подчёркнутой отстранённости. Только простая, живая решимость.

Она шагнула вперёд, и постаралась грациозно присесть на край пледа, получилось у нее это скорее комично, но мне хватило такта промолчать и просто подать руку, а не коментировать.

Я опустился рядом, чуть сбоку, чтобы не создавать ощущение давления, и медленно налил в её чашку тёплый настой из мяты и сушёных яблок. Аромат наполнил пространство между нами мягким, терпким теплом. Она поднесла чашку к губам, вдохнула запах, и её лицо немного смягчилось.

— Напоминает что-то из детства, — заметила она негромко. — Только у нас клали туда ещё листики смородины. И пили, когда возвращались с прогулки по осеннему парку. Всегда с вареньем. Или с мёдом, если повезёт.

— Можно попробовать и с мёдом, — предложил я, но без намёка, без желания угодить. Если ей так хочется — я достану, даже прямо сейчас.

— Может быть, потом, — ответила она, и в этот момент я почувствовал: это — не отказ. Скорее намек на то, что если все пройдет хорошо, то это будет первая наша встреча, первая, но не последняя. Я замолк для того, чтобы не испортить момент.

Мы пили настой медленно, не спеша. Сначала говорили ни о чём — как будто тестировали пространство вокруг нас, проверяя, выдержит ли оно нас двоих, что сошлись здесь, среди сада и раннего вечера. Разговор шёл о травах, потом речь зашла о погоде — как незаметно пролетело лето, как в горах уже чувствуется тонкая струйка осени. Потом мы говорили о животных, которые прячутся в лесах у стены замка, и я даже рассказал, как однажды, ещё в юности, попытался приручить диких сов. Безуспешно, но с уроком — они не любят, когда с ними говорят слишком громко.

Она засмеялась услышав эту историю, ненавязчиво, без притворства. Смех был лёгким, немного хрипловатым — и от этого таким настоящим, что у меня в груди дрогнуло что-то тёплое. Она не делала вид, что ей весело — ей действительно было весело и интересно со мной. А значит, я сделал что-то правильно.

Я следил за её настроением почти невидимо — не открыто, не с жадностью, но внимательно, как тот, кто слишком много лет провёл в одиночестве, чтобы не замечать, когда кто-то рядом впервые позволяет себе расслабиться.

И вот она замолчала. Не потому что разговор иссяк, а потому что, кажется, возникла та редкая тишина, которую нарушать не хочется. Её ладони покоились на коленях, пальцы не сжимались, не выказывали напряжения. Плечи её чуть опустились, как у человека, который впервые за долгое время позволил себе просто быть, без необходимости что-то решать, сопротивляться, держаться.

Я не сделал ни одного движения, чтобы приблизиться. Я не тронул её руку, не попытался поймать взгляд. Я просто был рядом. Присутствовал, дышал, вдыхал запах сада, слышал шелест листьев, чувствовал, как солнце медленно опускается за горизонт. Мне казалось, что сад в этот момент разговаривает вместо нас. И это было достаточно.

Если бы кто-нибудь в этот момент спросил меня, о чём я мечтаю — я бы не ответил. Не потому что не знал. А потому что это было здесь. Это — и была мечта. Не сражения, не полёты над горами, не победы и крики толпы. А этот вечер, понимание того, что для меня не все потеряно, что у меня есть шанс не только стать отцом, но и построить свою собственную семью.

Прошло ещё несколько минут, и я осторожно спросил:

— Тебе не холодно?

Она покачала головой, не отрывая взгляда от воды. Потом всё же посмотрела на меня — коротко, но без колкости.

— Нет. Здесь… тепло. И воздух какой-то правильный.

Она помолчала ещё немного, а потом добавила:

— Странно. Я ведь до сих пор не уверена, что это не сон. Что всё это… правда. Я, замок, ты, этот пруд… Раньше моя жизнь была совсем другой…

— Но ты моргаешь, и оно остаётся, — тихо напомнил я.

— Да, — согласилась она. — Но что будет дальше?

Эти слова — «что будет дальше» — были не просто осторожностью. В них было много боли, горького опыта и недоверия.

Это чувство было похоже на осторожный шаг по весеннему льду, когда с каждой секундой кажется, что поверхность под ногами готова треснуть, и всё же ты идёшь вперёд — не потому что уверен, а потому что отступать просто некуда.

Я поставил чашку на плед и медленно повернулся к ней, стараясь не спугнуть то хрупкое равновесие, которое внезапно установилось между нами. Она сидела всё так же, чуть склонив голову, словно прислушиваясь не столько к моим словам, сколько к тишине, прерываемой шорохом листвы.

— Знаешь… — начал я, и мой голос, хоть и был ровным, прозвучал иначе. Спокойнее. Тише. — Я часто слышал о себе, что со стороны внушаю скорее страх, чем доверие. Слишком прямолинейен, слишком властен, слишком не склонен к тонкостям. Я не привык быть мягким. Меня учили быть сильным. В нашей семье это было… обязательным качеством. Без вариантов.

Она не перебивала. Её взгляд по-прежнему оставался прикован к пруду, но я знал, что она внимательно слушает.

— Я знаю, что не похож на тех, кто умеет красиво ухаживать, говорить гладко, улыбаться к месту. Я не тот, кто привычно преподносит комплименты, не тот, кто умеет читать намёки или превращать каждое слово в обаяние. Я слишком прям. Но не глуп. Просто… другой.

— Но это не значит, что я не умею слышать. И не значит, что я не готов учиться, — продолжил я. — Я не прошу тебя верить мне на слово. Не прошу забыть, как всё началось, и сделать вид, будто всё было легко и просто. Я не забыл твоего взгляда, когда ты впервые открыла глаза в замке. И не забуду. Но сегодня — я прошу тебя о праве быть рядом.

— Ты хочешь, чтобы я приняла тебя таким, какой ты есть, — сказала она спокойно, без нажима. — Просто… чтобы я дала тебе шанс?

— Да, — кивнул я.

Она чуть приподняла бровь и я продолжил:

— Я не хочу, чтобы ты принимала меня из вежливости. Или потому, что мы связаны ребёнком или потому, что тебе некуда уйти. Я хочу, чтобы однажды ты сказала: да, я хочу, чтобы ты был рядом. Потому что ты мне нужен. Потому что с тобой — спокойнее, легче, интереснее. Потому что с тобой — правильнее. И если до этого дня нужно будет пройти через все твои «нет», «не сейчас» и «я ещё не готова», я пройду.

Я сделал паузу, потому что говорить дальше не имело смысла. Все слова, которые могли быть сказаны — уже прозвучали. Теперь всё зависело от неё.