Отвар от токсикоза или яд для дракона (СИ)

Глава 28. Истина вместо истинности

Лидия Викторовна

Сознание возвращалось медленно, будто кто-то поднимал меня со дна густой, холодной воды. Я не сразу поняла, где нахожусь — сначала были только отдаленные звуки: чужое дыхание, хриплый треск огня, редкие шаги где-то неподалёку. Потом пришло ощущение тела — тяжёлого, неподвижного, как будто не моего. Я попыталась вдохнуть глубже и едва не вскрикнула: внутри всё горело. Но вместе с болью появилась и мысль, такая отчётливая, что на мгновение перекрыла всё остальное.

Ребёнок.

Я резко попыталась повернуться, но тело не слушалось, мышцы отозвались тупой волной боли, а воздух сжался в груди. Нет, только не это. Только не потерять его. Я должна услышать его, должна знать, что он жив. «Пожалуйста», — выдохнула я одними губами, не зная, к кому обращаюсь.

Мир вокруг постепенно становился плотнее, очертания — яснее. Потолок над головой, потрескавшийся, с пятнами копоти. Я видела его раньше. Вот оно дежавю. Тот же самый потолок я видела, как только попала в этот мир, в этом не может быть сомнений. Да, этот перекошенный балочный потолок, старое дерево, потемневшее от дыма, — таверна. Та самая, где всё началось. Судьба явно обладала странным чувством юмора.

Я попыталась пошевелить рукой, и боль пронзила тело насквозь. Где-то в груди подскочила паника — живая, острая. Всё внутри было чужим, как будто кто-то разрезал меня и сшил заново. Я чувствовала стянутость, слабость, тяжесть внизу живота, но боль отступала перед главным вопросом: где мой ребёнок?

— Ребёнок… — прошептала я, не узнавая собственного голоса. Сухо, хрипло, будто я не говорила годами.

Поверх дыхания донёсся тихий звук — плач. Едва слышный, но настоящий. Он был где-то рядом, и этот звук стал якорем, вернувшим меня к жизни. Я не знала, плачу ли сама, но слёзы жгли глаза, и я не пыталась их остановить. Главное — он жив, мое маленькое чудо живо.

Я закрыла глаза, собирая остатки мыслей в крошечные, чёткие образы: его крик, его движение внутри меня, холод камня в колодеце… а теперь — тепло. Кто-то рядом. Сильное, ровное дыхание, запах магии и пепла, смешанный с чем-то до боли знакомым.

Фарим.

Он здесь. Это его тепло, его магия, этот глухой ритм, похожий на раскат грома. Я не видела его, но знала — он держит нашего ребёнка. Это вызвало что-то напоминаеющее улыбку.

Я попыталась снова открыть глаза и на этот раз смогла. Свет от огня плясал на стенах, по полу тянулись длинные тени, а в кресле, чуть в стороне, сидел он. Уставший, растрёпанный, но живой. На груди у него, укрытый плащом, спал наш сын.

Я не могла вымолвить ни слова, только смотрела. Мир перестал быть болью. Осталась лишь тишина и два дыхания — одно ровное, тяжёлое, другое лёгкое, как шорох крыльев. И всё, что я могла сделать — дышать с ними в унисон.

Я попыталась позвать его, но голос предательски застрял в горле. Воздух выходил хрипом, будто я пыталась говорить сквозь пепел. Фарим поднял голову мгновенно, и в его взгляде мелькнуло то странное выражение, которое я не могла описать — смесь облегчения, страха и чего-то почти нежного. Он быстро наклонился ко мне, оставив ребёнка на кресле, накрытого плащом, и тихо произнёс, как будто боялся меня спугнуть: — Тихо… не трать силы понапрасну, слышишь? Всё хорошо. Всё уже позади.

Я с трудом сглотнула, чувствуя, как пересохло горло, и прошептала: — Лекарь… ты должен знать… он…

Он покачал головой, прижимая пальцем мои губы, и от этого жеста сердце болезненно сжалось. — Потом, Лидия. Сейчас не нужно. Ты и так очень слаба.

— Нет, ты не понимаешь, — я упрямо попыталась подняться, но боль пронзила тело, и я зашипела, вцепившись в край простыни. — Он… он делал это не ради мести, а ради… ради чего-то большего. Он говорил о роде, о клятвах… ты должен знать, он…

Фарим положил ладонь мне на плечо, мягко, но с тем стальным оттенком, который я знала слишком хорошо — тот, который не оставляет места спорам. — Всё, — сказал он тихо, но так, что возразить стало невозможно. — Лидия, я знаю, кто он. И он заплатит. Но не сейчас. Не смей тратить на него ни дыхания, ни мыслей. Ты должна жить. Ты должна восстановиться.

Я смотрела на него, и слёзы сами подступили к глазам. Хотела сказать, что он не понимает, что дело не только в лекаре, что всё это связано с ним, с его родом, с тем сумасшествием, о котором он не имеет понятия. Но голос не слушался, и каждое слово отдавалось болью, будто тело само отказывалось впускать больше страданий.

Фарим видел всё это. Он сел рядом, наклонился так, что я чувствовала его дыхание. — Тише, — повторил он. — Всё под контролем. Лекарь схвачен, его увезли в замок, он ничего больше не сможет сделать. Я сам прослежу, чтобы ни один его проступок не остался без ответа. Но сейчас твоя очередь — дышать, Лидия. Просто дышать.

Он говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. Он не лгал — я знала это по глазам. Он действительно держал всё под контролем, как бы сильно ни трещал мир вокруг. — Ребёнок… — выдохнула я, — он… он жив?

Фарим впервые за всё время улыбнулся — устало, но по-настоящему. В уголках глаз мелькнула слабая, тёплая искра, и он кивнул. — Жив. И крепнет. Он рядом, видишь? — он повернул мою голову к креслу, где под плащом тихо дышал наш сын. — Он уже борется, как и ты. Вы оба упрямые. В этом мы одинаковы.

Я закрыла глаза. Горло сжало, но теперь не от боли, а от чего-то слишком большого, чтобы его можно было вместить. Всё ещё дрожащей рукой я дотронулась до его пальцев.

Фарим задержался у двери, ещё раз взглянул на меня, словно хотел убедиться, что я действительно дышу спокойно, а потом произнёс тихо, почти устало: — Я позову повитуху. Её надо пустить к тебе, пусть осмотрит. А я отнесу ребёнка к кормилице. Нашли женщину неподалёку, согласилась помочь. Вернусь быстро, не переживай.

Я кивнула, и он вышел, оставив за собой запах дыма, металла и того странного тепла, которое всегда держалось в воздухе, когда он был рядом. Тишина, наступившая после его ухода, оказалась тяжёлой, как одеяло. Казалось, что вместе с ним из комнаты ушла половина воздуха.

Повитуха появилась почти сразу. Невысокая, старая, с усталыми глазами, но твёрдым голосом, она привычно подкатала рукава и посмотрела на меня, не задавая ни одного вопроса. Её руки были тёплыми, но движения — деловыми. Она осмотрела шов, который я не понимала, как мог срастись, приложила ладонь к животу, тихо что-то шепнула и откинулась назад, вытирая лоб.

— Ну что ж, госпожа, — сказала она спокойно, но в этом спокойствии была каменная тяжесть, — живы вы чудом. И, похоже, богам угодно, чтобы вы ещё по этой земле ходили. Но запомните: детей вам больше рожать нельзя. Следующих родов ваше тело может не выдержать.

Я не сразу поняла, что она сказала. Просто смотрела на неё, пока слова не сложились в осмысленную фразу. Потом сердце сжалось так резко, что я, кажется, перестала дышать. — Что? — выдавила я, не узнавая свой голос. — Вы уверены?..

Повитуха кивнула, не смягчая ни жеста, ни тона. — Совершенно. Я видела таких немного, но видела. Тот, кто это сделал, просто мясник и явно не собирался оставлять вас в живых. После такого разреза и потери крови тело уже не станет прежним. Выжили — и то чудо. Но второго чуда не бывает. Берегите себя.

Она говорила всё так же спокойно, а внутри меня что-то рушилось. Я слушала, кивала, благодарила, но всё это было словно не со мной. Слова эхом стучали в голове: детей больше не будет.

Когда она ушла, я долго лежала, не двигаясь, и смотрела на потолок, считая пятна копоти. Мысли одна за другой прорезали воздух, как острые стрелы. А если ему этого мало? Один ребёнок — для дракона, для главы рода — слишком мало. Он может захотеть ещё. А если узнает, что я не та? Что истинности не существует, и всё это — выдумка больного воображения лекаря и его рода?

Холод пробежал по телу. Что будет, если он узнает? Если поймёт, что миф о «истинной» — ложь, а его сын родился вопреки, а не благодаря судьбе? Что тогда станет со мной? С малышом? Он ведь запросто может найти кого-то и породистее, и красивее, и с деньгами. Ту, что сможет нарожать ещё детей. Мы ведь с ним ничем не связаны.

В груди поднималась паника, глухая, нарастающая, такая, от которой внутри становится тесно, будто воздух превращается в вязкий туман. Я обхватила руками одеяло, натянула его до самого подбородка, словно это могло защитить меня от собственных мыслей, но мысли были быстрее, больнее, настойчивее.

Может, не говорить? Просто промолчать, позволить ему думать, что всё предрешено, что я и есть та, кто должна была быть рядом с ним. Пусть верит. Пусть всё останется так, как есть. В конце концов, разве ложь ради мира не лучше правды, которая способна всё разрушить? Я ведь уже видела, как он смотрит на ребёнка, как держит его, с каким трепетом касался моих пальцев. А если сказать ему, что я не та? Что всё это случайность? Что если этот взгляд исчезнет? Что если после всего он просто отойдёт, замкнётся, скажет, что не может простить… Хотя моей вины в этом нет.

От этой мысли стало тяжело дышать. Я зажмурилась, вцепилась в край одеяла. Нет, я не смогу пережить ещё одно отдаление. Уже не смогу. Лучше пусть живёт в иллюзии. Пусть верит, что всё по воле богов, что наш сын — доказательство истинности, а не случайный проблеск жизни среди яда.

Но тут же, почти сразу, перед глазами всплыло лицо лекаря. Этот холод, эта отрешённость, с которой он рассказывал о своих преступлениях, о поколениях, проживших во лжи. Я вспомнила, как он улыбался, когда говорил о контроле, о том, что можно всю жизнь управлять чужими судьбами, если просто подмешивать правильные слова в нужные моменты. И внутри меня что-то оборвалось.

Нет. Я не смогу. Я не хочу быть такой. Не хочу жить в доме, где ложь станет основой семьи, даже если эта ложь красивая. Пусть будет больно, пусть он возненавидит, пусть уйдёт, но я не повторю путь того безумца.

Слёзы снова выступили на глазах, потекли горячими дорожками по вискам, и я закрыла лицо руками. Мир, ещё несколько часов назад казавшийся спасённым, снова начал рушиться. Я выжила, но не знала, что теперь делать с этой жизнью.

А если останусь одна? Что я умею? Варить отвары? Торговать травами? Этого недостаточно. Я ведь даже толком не знаю, как устроена жизнь в этом мире. Кто тут платит за жильё, как растят детей, как живут те, у кого нет за спиной ни рода, ни имени, ни покровителя. Я пришла сюда случайно, с гордостью человека, привыкшего полагаться только на себя, и глупо решила, что знания о травах и дракон за спиной спасут меня от всего. Какая наивность.

Я почти рассмеялась сквозь слёзы. Как я собираюсь кормить ребёнка? Где найду для него тёплое место? Здесь всё не так, как дома. Здесь каждая мелочь требует магии или связей, а у меня нет ни того, ни другого.

Я потеряла счёт времени. Дыхание сбилось, голова гудела от усталости. Я пыталась представить, как выглядел бы мой завтрашний день, если бы Фарима не было рядом. Я и ребёнок. Маленький, крошечный, беззащитный. Где бы я взяла силы защитить нас обоих?

И всё же, если придётся — я сделаю это. Я снова выживу. Ради него. Ради того, кто тихо дышал где-то за стеной, смешивая свои вздохи с дыханием отца. Пусть я не знаю, что будет завтра, но сегодня я точно знала одно: я не позволю больше никому решать за меня. Ни лекарю. Ни судьбе. Ни даже самому дракону.