Отвар от токсикоза или яд для дракона (СИ)

Глава 26.Там, где зов оборвался

Фарим Веллор

Светало. Первые бледные полосы рассвета рвались сквозь верхушки деревьев, и каждый новый луч казался мне ножом, отрезающим секунды. Я чувствовал — мы уже близко. Зов бился в груди всё яснее, словно сердце Лидии стучало прямо внутри меня, и это чувство не оставляло сомнений: она где-то совсем рядом.

Но внезапно поток оборвался. Будто кто-то резко перерезал тончайшую нить. Тишина ударила сильнее грома. Я едва не выронил поводья — мир на миг лишился цвета, дыхание остановилось.

— Нет… — прошептал я, но голос сорвался, и в этот шёпот вместился весь ужас. Зов исчез, будто его никогда не было, и пустота, оставшаяся после него, оказалась страшнее любой боли.

Серый, кажется, что-то кричал сзади, но я не слышал. Всё вокруг сузилось до одной мысли: я опоздал. Или почти опоздал. Лидия. Ребёнок. Если зов оборвался, значит силы иссякли, значит они больше не могут держаться.

Я не мог позволить себе сдаться. Даже если последняя искра угасла — я всё равно должен был добраться, потому что иначе я никогда себе этого не прощу.

Конь взмыл вперёд, и я больше не замечал дороги, не замечал рваного дыхания, не ощущал веток, которые били по лицу. Внутри всё сжалось в один пульсирующий комок — туда, где они ждали. Я приказывал себе верить, что зов оборвался не потому, что их больше нет, а потому что силы закончились. Что я ещё могу успеть, надо только постараться.

Воображение тем временем рисовало самые худшие картины: пустое тело, холодные губы, мёртвый взгляд ребёнка, которого я так и не успел даже взять на руки и узнать как следует. Эти мысли резали сильнее когтей, и каждая новая вспышка страха только подстёгивала меня гнать быстрее.

«Только держись… ещё миг, ещё вдох», — повторял я беззвучно, словно мантру, и с каждым повторением гнал коня быстрее. Солнце уже пробивалось сквозь кроны, воздух становился прозрачным и резким, и в этой утренней ясности я чувствовал, как надежда ускользает вместе с тенью, но я не мог остановиться.

Я должен был успеть. Я обязан был.

Я выскочил на опушку так, будто земля под копытами вдруг разверзлась и выплюнула меня там, где я должен был быть. Мир на долю секунды разделился на то, что было наверху — ещё бледнеющее предрассветное небо, и то, что было внизу — узкую сцену у края колодца, от которой всё во мне заледенело.

Первое, что бросилось в глаза, — неестественная, жуткая бледность Лидии, которая в этих неровных лучах казалась синей и неживой. Вторым я заметил лекаря, который расположился вместе со специальным ножом между её ног и прямо на моих глазах доставал из её разверзнутого чрева моё дитя.

Всё моё тело буквально пронзило судорогой; это было неправильно. Всё происходящее вокруг было ужасно и противоестественно. В груди заговорил зверь, требовавший расплаты; он кричал о том, что я должен накинуться и разорвать лекаря на части, и я честно пообещал себе, что именно так и сделаю, но не сейчас, позже, потому что понимал цену каждой секунды и знал, что сейчас на первом месте — жизнь, а не месть.

Ребёнок издал сначала слабый, хриплый звук, а затем, словно натянутая струна, голос стал крепче, и в этом крике было обещание и вызов одновременно. Из меня в этот момент словно вынули и жизнь, и магию. Мой сын был жив. Жив. И сейчас только от меня зависело, что будет дальше. Больше всего мне хотелось подскочить к лекарю и просто покончить с ним раз и навсегда, но я понимал, что это не самое разумное в этой ситуации.

Поэтому я быстро сплёл плетение и обездвижил лекаря, не столько для того, чтобы он не смог убежать — это у него и так бы не получилось, — сколько для того, чтобы он не смог причинить вред моей семье.

Именно в этот момент лекарь поднял глаза, и в них я прочёл то, что всегда читается на лицах, пойманных с поличным: страх и ярость. Он тут же начал пытаться оправдаться, рассказывать, что «нашёл, случайно, услышал шум, решил помочь» — и всё это было мерзко и неправдоподобно. Но главное: я не мог себе позволить тратить на него ни секунды своего времени, потому что это означало бы, что я не трачу его на заботу о Лидии и ребёнке.

Серый и его люди выскочили на опушку в тот же момент, когда я уже стоял над колодцем, и их появление было похоже на удар — не потому, что мне была нужна помощь, а потому, что мир вновь обрёл силу привычного порядка: люди, поступки, приказы. Я мигом отвернулся от лекаря и начал действовать именно так, как того требовала ситуация. — Закройте лекарю рот, свяжите руки и приставьте к нему охрану, чтобы он не мог причинить вреда или сбежать! Несколько мужчин тут же спешились и бросились выполнять мои приказы. В это же мгновение я рванул к Лидии, потому что всё, что имело сейчас цену, было у меня прямо тут.

Она выглядела хуже, чем я ожидал даже в самых дурных снах: шёлковые волосы слиплись и напоминали мочалку, кожа была словно пергамент, разрез вдоль живота — просто варварство рук мясника. Я слышал о кесаревом, но то, что было сейчас передо мной, больше походило на боевую рану, от которой непросто восстановиться. Ребёнок лежал рядом на тряпке, крошечный, с кожей прозрачной, как листок, и в нём не было той энергии, которую я привык слышать в младенцах. Его крик был слаб и короток, и в нём слышалось то, что я не хотел слышать — следы того, как он истратил свой ресурс, чтобы звать меня, и теперь за это платит.

Я прижал ладонь к его тельцу и в пальцах почувствовал сухой, острый холод — не тепло, не живую силу, а усталость, как будто кто-то вынул из него огонь и оставил уголь, который ещё тлеет, но уже не может разгореться. Это значило, что ему срочно нужна помощь. Нужна теплоизоляция, питание, настойки, осторожные согревающие прикосновения и кто-то, кто умеет работать с такими маленькими, кто понимает, как управлять потерянной магией — а у Серого таких людей не было. Мысли метались, пытаясь найти выход из ситуации. У нас не было и времени тащить их в замок, где, как я знал, не было никого — стража и слуги перебиты. Да и дорога туда могла стать приговором и для матери, и для ребёнка одновременно. И тем не менее что-то делать было просто необходимо.

Я взглянул на Серого, и он понял без слов: в его глазах промелькнуло то же, что и во мне — тревога и ответственность. И пускай эти двое не были для него самым дорогим, он не был дураком и понимал, что всё происходящее имеет огромные последствия. Уже на грани рассудка я чувствовал, как обостряются грани выбора: довериться этому мерзавцу-лекарю и позволить ему закончить начатое. Но риск был огромен. Как я мог быть уверен в том, что он не будет действовать в своих интересах, а потом с печальным лицом не сообщит мне, что, дескать, я делал всё, что мог, но не получилось? Я мог бы попытаться соорудить какое-то подобие временного лазарета здесь, у колодца, с минимальным набором средств. Вот только совсем не факт, что этого будет достаточно. Смогу ли я дальше жить, зная, что не сделал всё возможное? Я тяжело вздохнул. Решение было необходимо принимать прямо сейчас.

— В часе пути есть небольшая таверна, можно попробовать наложить на госпожу стазис и донести на носилках, а сейчас вызвать повитуху, — неуверенно предложил Серый, и я ухватился за это предложение как за спасительную соломинку.

— Немедленно соорудить носилки, найти все одеяла и плащи, что есть, давай осмотреть всё, что есть у твоих ребят из целебных настоек! — я не знал, было ли это просьбой или приказом, но главное — это сработало. Люди зашевелились, и уже через пару минут я укрывал ребёнка, пусть не в шёлк, а в тёплую шерсть, и прижимал малыша к своей груди, пока одной рукой перебирал склянки. Без сомнения, пока люди Серого собирали носилки, я влил в приоткрытый рот Лидии две настойки: одна должна была помочь остановить кровотечение, вторая — укрепить её общее состояние.

Затем, бережно передав ребёнка Серому, я осторожно переложил Лидию на носилки, стараясь не причинить ей боли или неудобств. И всё равно её лицо исказила гримаса боли. Но я не стал терять времени на сожаления, а вместо этого начал накладывать заклинание стазиса. Уже через пару минут её тело покрылось лёгкой ледяной коркой, которая должна была удерживать её жизнь в теле. После чего я снова взял на руки ребёнка.

Я махнул рукой, подзывая одного из всадников, и даже не стал тратить время на объяснения — просто сжал плечо и произнёс коротко, почти рычанием: — Повитуху. Любой ценой привести в таверну. Быстро. Тот понял сразу: развернулся, ударил пятками по бокам лошади и исчез в тумане, что еще стлался между деревьев.

Лекаря я не хотел оставлять рядом, но и убить его прямо здесь — значило бы потерять любую возможность узнать, что он сделал с ними, какими зельями пользовался и сколько у нас осталось времени, прежде чем начнутся осложнения. Да и если честно, его смертб не могла быть простой и легкой, только не после того, что он сделал. Поэтому я велел Серому: — Отправь его в замок, связанного, пусть с ним поедут несколько проверенных ребят с магическими артефактами. Там, бросить его в магическую темницу и заодно начать приводить замок в порядок. Серый кивнул коротко и уже через минуту лекарь исчез в глубине леса, болтаясь на лошади, как мешок, в сопровождении нескольких всадников и я наконец смог сосредоточиться на главном.

Мы двинулись медленно, вчетвером, не торопясь, потому что каждая встряска могла стоить слишком дорого. Двое несли носилки, я шёл рядом, прижимая к груди ребёнка, укрытого тёплой тканью. Он был таким лёгким, что казалось, держу не человека, а дыхание — малое, ускользающее, готовое раствориться в первом утреннем ветре. Его крик давно стих, он только иногда вздрагивал, и это пугало больше, чем плач.

Я боялся дышать громко, чтобы не спугнуть этот хрупкий ритм жизни. Казалось, мир вокруг замер — ни птичьего крика, ни ветра, только осторожные шаги по влажной земле и мерное покачивание носилок. С каждой минутой я чувствовал, как детское тело становится холоднее, и тогда я решился. Осторожно, чтобы не навредить, я выпустил тонкий поток магии, почти невидимый, и направил его в ребёнка.

Я не знал, выдержит ли он. Магия драконов — слишком сильная, грубая, огненная, но выбора не было. Я постарался ослабить поток, оставить лишь тепло — ту искру, которая не жжёт, а греет. Она медленно стекала из ладоней, впитывалась в крошечное тело, и где-то в глубине я почувствовал слабый ответ — тихий, но живой, как лёгкое движение изнутри.

Это вселило надежду. Я продолжал идти, подстраивая дыхание под этот ритм: вдох — шаг, выдох — капелька силы.

Я не твоя мама сынок, я не знаю ласковых колыбельных и не умею качать младенцев на руках, но я отдам все и свою жизнь в том числе, чтобы ты выжил и был счастлив.

Иногда казалось, что поток слишком силён, и я прерывал его, чтобы не навредить, но потом снова начинал — медленно и осторожно.

Солнце уже поднималось, разгоняя остатки ночи. Свет пробивался сквозь листву, ложился на лицо Лидии, укрытой на носилках, и казалось, что она теперь не такая бледная. Может, мне просто хотелось в это верить, но я к этому и цеплялся — верой, как последним оружием.