Отвар от токсикоза или яд для дракона (СИ)

Глава 29. Сердце дракона

Фарим Веллор

Ребёнок спал у меня на груди, и я впервые понял, что страх может быть тише ветра. Тот, что сидит под кожей и не кричит, не рвётся наружу, а просто живёт рядом, дышит вместе с тобой и не отпускает. Я привык к войне, к крови, к тому, что любой приказ можно отдать и потом отвечать за него, но это… Это было нечто совсем иное. Маленький комочек тепла, почти невесомый, нкоторый в одно мгновение просто взял и перевернул весь мой мир.

Он шевелился, когда я дышал, иногда вздрагивал, поджимал пальцы, как будто цеплялся за жизнь, и каждый раз сердце болезненно сжималось. Повитуха сказала, что всё идёт лучше, чем ожидалось, но я видел, насколько он слаб. Этот ребёнок будто собрал на себя всю боль последних дней, и я не мог избавиться от ощущения, что каждое его дыхание — это маленькая победа, которую нужно удержать.

Всё было неправильно. В замке не осталось тех, кому можно доверить уход за младенцем. Лекарь, которому я позволял столько лет лечить мой дом, оказался предателем. Состояние Лидии просто ужасное Вернуться сейчас в замок — значило обречь их обоих на смерть.

Поэтому я остался здесь, в этой таверне, которую судьба словно выбрала для нас, как странный символ круга. Там, где мы впервые столкнулись, теперь началась новая жизнь.

Я стоял у окна, когда новый серый рассвет начал расползаться по крышам, и пытался привыкнуть к новому ощущению — быть не только воином, но и отцом. Это слово ещё не укладывалось в сознании. Оно казалось слишком большим, тяжёлым, как броня, но в то же время удивительно хрупким.

За дверью кто-то тихо шевелился —, наверное, повитуха или та женщина, что согласилась стать кормилицей. Они обе делали, что могли, но мне все равно казалось, что они делают недостаточно.

Я спустился вниз, где несколько солдат и наёмников Серого приводили таверну в порядок. Кто-то чинил двери, кто-то растапливал очаг, а кто-то раскладывал по комнатам одеяла и вещи, которые успели привезти из ближайшего посёлка. Я знал, что это ненадолго, но мне нужно было место, где всё хотя бы напоминало о доме.

— Дрова нужны к полудню. И тепло должно держаться всю ночь, — сказал я, оглядывая зал. — Кормилице выделить самую тёплую комнату. Повитуху не тревожить без нужды.

Люди кивали, разбегались выполнять, а я снова поднимался наверх, где в тишине, за тонкой дверью, оставались два самых дорогих мне существа.

Иногда мне казалось, что я просто боюсь открыть дверь. Боюсь увидеть, что Лидия всё ещё лежит неподвижно. Боюсь того, что она снова может исчезнуть, как исчезала из моего поля зрения раньше — в страхе, в боли, в отчаянии. Всю жизнь я защищал грубой силой, магией иклинком. А теперь от меня требовалось то, чему я никогда не учился — забота.

Ночами я не спал. Ребёнок просыпался, и я брал его на руки, согревал дыханием, подпитывал магией, чтобы тот не терял тепло. Он тянулся ко мне, как к источнику, и, как бы я ни боялся навредить, я продолжал делиться — по капле, по крупице, стараясь не прожечь эту хрупкую жизнь своим пламенем.

Повитуха говорила, что он выживет, если рядом будет мать. Я ловил себя на мысли, что каждое её слово звенит в голове, как приговор. Я не смел уходить далеко, не смел вызывать новых лекарей, хотя если бы приказал поискать, мне нверняка смогли бы найти кого-то, кто мог бы помочь. Я просто не мог оставить Лидию одну, а еще не мог довериться после предательства человека, которому я так сильно доверял.

Всё, что я мог делать, — ждать. Ждать, когда Лидия встанет, когда её глаза снова наполнятся жизнью. Когда мы сможем уехать отсюда втроём.

Я посмотрел на ребёнка, который спал, свернувшись калачиком у меня на руках. Маленький, беспомощный, но с крошечным пламенем в груди, которое я чувствовал даже сквозь одеяло. Его пламя. Моё. Наше.

Я не знал, что ждёт нас дальше. Но впервые за долгие годы я понимал, ради чего хочу жить.

Когда она шевельнулась, я сначала подумал, что это мне показалось. Но потом её пальцы дрогнули, веки чуть приоткрылись, и я едва не потерял дыхание. Страх и облегчение сошлись внутри, как огонь и лёд.

Я поднялся со стула, подошёл ближе, и в тот момент, когда она попыталась что-то сказать, из её горла вырвался хрип — сухой, болезненный, будто воздух резал горло изнутри.

— Тихо… — я сразу наклонился к ней, оставив ребёнка на кресле, укрытого плащом. — Не трать силы понапрасну, слышишь? Всё хорошо. Всё уже позади.

Она сглотнула, взгляд метнулся ко мне, слабый, но упрямый. — Лекарь… ты должен знать… он…

Я не дал ей договорить. Прижал палец к её губам, чувствуя, как леденеют собственные пальцы. — Потом, Лидия. Сейчас не нужно. Ты и так очень слаба.

Но упрямство — это в ней было всегда. Она попыталась подняться, и я поймал её за плечи прежде, чем боль скрутила её пополам. — Нет, ты не понимаешь, — прошептала она, шипя от боли. — Он… он делал это не ради мести, а ради… ради чего-то большего. Он говорил о роде, о клятвах… ты должен знать, он…

Я покачал головой и положил ладонь ей на плечо. Не грубо, но так, чтобы она почувствовала твёрдость в моём решении. — Всё, — сказал я тихо, почти шёпотом, но с тем тоном, которому не возражают. — Лидия, я знаю, кто он. И он заплатит. Но не сейчас. Не смей тратить на него ни дыхания, ни мыслей. Ты должна жить. Ты должна восстановиться.

Её глаза наполнились слезами, и от этого внутри стало хуже, чем от любого ранения. Я видел, что она хочет возразить, что держит в себе ещё десятки слов, но каждое новое слово отзывается болью. Она сжимала простыню так, будто пыталась удержаться в этом мире.

Я сел рядом, ближе, чтобы она слышала меня, чувствовала, что я рядом. — Тише, — повторил я. — Всё под контролем. Лекарь схвачен, его увезли в замок. Он ничего больше не сможет сделать. Я сам прослежу, чтобы ни один его проступок не остался без ответа. Но сейчас твоя очередь — дышать, Лидия. Просто дышать.

Она смотрела на меня — упрямо, по-своему недоверчиво, как будто проверяла, не лгу ли я. Но я не лгал. Я действительно держал всё под контролем, хотя сам мир шатался, словно дом после шторма.

— Ребёнок… — выдохнула она наконец. — Он… он жив?

Я не успел ответить сразу. Горло сжалось, и я почувствовал, как всё, что держал в себе, вдруг превращается в слабость. Улыбка вырвалась сама собой — неровная, усталая, но настоящая. — Жив. И крепнет. Он рядом, видишь? — я осторожно повернул её голову, чтобы она увидела кресло, где под плащом тихо дышал наш сын. — Он уже борется, как и ты. Вы оба упрямые. В этом мы одинаковы.

Она закрыла глаза, и я понял — не от усталости, а потому что больше не нужно ничего доказывать. Всё сказано. Её рука дрожала, когда она дотронулась до моих пальцев, и я сжал её в ответ, стараясь не дать выскользнуть ни теплу, ни надежде.

Я сидел рядом, не отпуская её руки, и, наверное, впервые за многие годы чувствовал, что у меня нет власти ни над чем. Ни над болью, ни над временем, ни даже над собственными мыслями. Лидия дышала тихо, ровно, но всё её тело дрожало от усталости, а на губах застыла слабая тень улыбки. Она снова была жива — и это уже казалось чудом.

Но я знал, что нельзя терять время. Ей нужно было, чтобы её осмотрели, чтобы убедиться, что всё действительно позади. Я поднялся, стараясь не шуметь, и тихо сказал:

— Я позову повитуху. Она должна тебя осмотреть. А сам пока отнесу ребёнка к кормилице, она уже ждёт внизу. Вернусь быстро, обещаю.

Она кивнула, едва заметно, и я вышел, стараясь не смотреть на неё слишком долго, чтобы не показать, насколько всё ещё трясёт изнутри.

Кормилица оказалась женщиной лет сорока, с добрыми руками и усталым лицом. Она приняла ребёнка с осторожностью, как хрупкое чудо, и я впервые за эти дни смог выдохнуть свободно. Он был жив, тёплый, и тихо тянулся к груди. Я наблюдал, как он начинает есть, и почувствовал странное, непривычное чувство — благодарность к этой простой женщине, которая сейчас давала моему сыну то, чего я не мог.

— Береги его, — сказал я. — Если с ним хоть что-то случится…

— Не случится, господин, — ответила она спокойно. — Я понимаю, что держу в руках.

Я кивнул и поднялся наверх. Повитуха уже была там. Я застал её в тот момент, когда она заканчивала осмотр Лидии. Она выпрямилась, вытирая ладони о передник, и я сразу понял по выражению её лица, что что-то не так. Лидия отвернулась к стене, губы её дрожали, глаза блестели от слёз.

— Что с ней? — спросил я, как только мы покинули комнату, чувствуя, как холод медленно сползает по спине. — Почему она…

Повитуха посмотрела на меня и только после долгой паузы сказала:

— Я сказала ей правду. Она выжила чудом, господин. И если боги благосклонны, будет жить долго. Но… детей ей больше рожать нельзя.

Я не сразу понял смысл сказанного. Просто стоял и смотрел, как губы повитухи двигаются, а слова не доходят до сознания. Потом — короткий удар. Как будто всё внутри оборвалось.

— Что значит — нельзя? — выдавил я наконец, и собственный голос прозвучал чужим.

— Значит, не выдержит. После таких ранений тело уже не справится с новой беременностью и родами. Одни роды — чудо. Вторых не будет.

Я стоял, не двигаясь. Всё, что происходило вокруг, будто потеряло звук и цвет. Комната, огонь, дыхание Лидии, даже запах трав — всё стало каким-то далёким, как в тумане.

Повитуха пожала плечами, словно оправдываясь. — Радуйтесь, что она вообще дышит. Её спасли не руки, а воля. И ваше тепло, господин. Не каждый мужчина способен удержать жизнь рядом с собой.

Я не ответил. Слова застряли в горле. Я только кивнул, чувствуя, как пальцы дрожат. Не от злости и не от страха — от чего-то другого, более глубокого, что нельзя было назвать.

Когда повитуха ушла, я подошёл к кровати. Лидия лежала с закрытыми глазами, будто спала, но я знал — не спит. Просто не хочет, чтобы я видел её взгляд.

Я опустился на колени рядом, осторожно провёл ладонью по её волосам. Хотел что-то сказать — но не смог. Что можно сказать женщине, которая подарила тебе жизнь дважды: одну — ребёнком, другую — собой?

Я чувствовал, как внутри растёт тяжесть. Вечная, медленная, как камень, что ложится на сердце и больше не даёт дышать. Да, я знал, что должен радоваться. Она жива, ребёнок жив — чего ещё просить у богов? Но вместе с этим знанием пришло другое: я не смогу требовать от неё еще детей. Никогда.

Я сжал кулаки, стараясь не издать ни звука. В груди всё клокотало, рвалось наружу. Хотел закричать, но вместо этого просто прошептал:

— Лидия… ты не потеряешь меня. Ни за что. Все что сказала повитух не имеет значения. Ты - моя истинная.

Она не ответила, только чуть дрогнули ресницы. И этого оказалось достаточно, чтобы я понял — она всё слышала.

Её губы дрогнули, будто она хотела что-то сказать, но не решалась. Я уже хотел попросить её не говорить, отдохнуть, но она вдруг выдохнула так, будто каждое слово рвало ей горло.

— Фарим… я не… не истинная, — произнесла она тихо, почти беззвучно, но каждое слово ударяло сильнее, чем меч по броне. — Ты должен знать. Я не та, кем ты меня считаешь.

Я замер. Только теперь она открыла глаза, и в них стоял страх. Я хотел возразить, но она продолжала, будто боялась, что сил не хватит договорить.

— Всё это… ложь. Миф. Он придумал её. Лекарь. Он и его род. Они… хотели уничтожить вас. Всех. Говорил, что когда женщины перестанут рожать, роды драконов исчезнут. Что ваш огонь угаснет. Поэтому они… подмешивали в настои, в отвары, в воду… всё, что ослабляет, сушит кровь. А потом сказали, будто это проклятие, будто есть только одна — истинная. — Она запнулась, дыхание стало неровным, будто каждое слово причиняло боль. — Я случайность. Просто выжила там, где другие умерли.

Я слушал, и всё, что она говорила, казалось диким, невозможным, и всё же... слишком связным, чтобы быть выдумкой. Внутри что-то рушилось. Те слова, в которые я верил, всё, что веками повторялось в песнях и клятвах, вдруг теряло смысл.

— Значит, всё это… — выдохнул я, но не смог договорить.

— Ложь, — прошептала она. — Всё ложь. Я не должна была выжить. И если ты… если ты хочешь… я не стану мешать тебе искать другую. Ту, которая больше подойдёт и внешностью, и положением, которая сможет ещё родить.

Она отвернулась, но я не позволил ей. Осторожно, чтобы не причинить боли, я взял её за подбородок и заставил повернуться ко мне. Её глаза были полны слёз, но не жалости, не просьбы — в них была только честность. Та, что сейчас раздирала меня сильнее любого клинка.

— Хватит, — сказал я тихо, но твёрдо. — Хватит, Лидия. Ты правда думаешь, что всё это можно измерить чьими-то словами? Что кто-то имеет право решать, кто истинная, а кто нет?

Она молчала. Я чувствовал, как в груди поднимается буря, и не мог остановить её.

— Ты — моя, — продолжал я, с каждым словом чувствуя, как в голосе проступает не только сила, но и страх. — Не потому, что тебя выбрала какая-то легенда. Не потому, что ты должна была. А потому, что ты жива. Потому что ты подарила мне сына. Потому что ты — единственная, кто смогла выдержать всё это.

Я взял её за руку, сжал осторожно, словно держал что-то бесконечно хрупкое. — Ты говоришь, что не истинная? А я говорю, что для меня нет другой истины, кроме тебя.

Она пыталась что-то сказать, но я не дал. Просто наклонился ближе и прошептал: — Лидия… я люблю тебя. Выходи за меня.

Она замерла, глаза расширились, дыхание сбилось. Я слышал, как в груди её сердце бьётся быстрее.

— Я не могу обещать, что всё будет просто, — добавил я. — У меня, как ты успела заметить, много скелетов в шкафу. Но я обещаю одно — пока я жив, ты не будешь одна.

Между нами повисла тишина. Тёплая, почти нереальная. Огонь в очаге потрескивал, где-то снаружи заплакал ребёнок, и этот крошечный звук, казалось, стал ответом за нас обоих.

Лидия закрыла глаза, и по её щеке скатилась слеза. — Я согласна, — прошептала она.