Порченая

Глава 11

Катя

Гроза отступила, но над Сицилией все еще висит тяжелый атмосферный фронт: ветер рвет кроны деревьев, тучи нависают низко-низко, с утра ни один паром так и не вышел в море. Все аэропорты закрыты — нелетная погода.

Сицилия словно заперта на замок. И я должна торопиться, пока природа на моей стороне.

Стены дома толстые как у крепости, но шум ветра все равно проникает внутрь, дробится о мраморную отделку, замирает в хрустале люстр.

Спускаюсь по лестнице, набросив халат, одной рукой держусь за перила. Приступы токсикоза все еще случаются, но благодаря советам Андреа, у меня получается с ними справляться.

Если бы кого-то это интересовало, я бы сказала, что моя беременность протекает неплохо. Но на нее, как и на меня, в этом доме всем наплевать.

Несмотря на то, что уже двенадцать часов дня, шторы на окнах плотно задернуты. Гостиную освещает лишь тусклый свет от неярких бра со старинными абажурами, развешенных на стенах.

Лаура сидит в кресле посреди гостиной, руки сложены на коленях, взгляд упрямо устремлен в яркое пламя камина.

— Здравствуй, бабушка, — обращаюсь к ней. — Я пришла с тобой поговорить.

Она даже не вздрагивает. Только слегка поворачивает голову.

— Здравствуй, Катарина. Говори, я тебя слушаю.

— Я согласна на аборт. Но сначала я хочу исповедаться.

Бабка с удивлением разворачивается.

— С чего вдруг? Ты никогда не была набожной.

А вот здесь главное не перегнуть палку. Бабка чувствует фальшь. Если я начну притворяться, она меня сразу раскусит. И если буду выдумывать что-то, тоже быстро поймет.

Лучшая тактика — говорить правду. Максимально приближенно к действительности. Главное — умалчивать отдельные моменты. Недоговаривать...

— Вы ошибаетесь, — говорю мягко, — мама водила меня в детстве в церковь. Я многое помню. И помню, что аборт это смертный грех.

Бабка садится прямо и смотрит с прищуром.

— Так ты хочешь получить индульгенцию наперед? Не дури, Катарина, ни один священник на это не пойдет. Лети в Швейцарию, исповедуешься, когда вернешься.

— А разве вы не видите, какая погода? Как будто небо восстает против, — произношу немного пафосно.

— Гроза, Катарина, это всего лишь гроза, — отмахивается Лаура, но я вижу, что мои слова задевают в ее душе невидимые струны. И продолжаю давить.

— Три дня бушует «всего лишь гроза». Самолеты не летают. Паромы не ходят. Вся Сицилия замерла.

— Потому что ты затянула время. Уперлась как баран, — ворчливо бубнит бабка. — Ты должна была улететь в Швейцарию сразу же, как только тест показал беременность.

Я приближаюсь, упираюсь руками в кресло. Говорю тихо, но отчетливо:

— А если все действительно против? Если гроза затянется, что тогда? Станет ли вам легче, если окажется, что для аборта будет уже поздно?

Она молчит. В камине трещат дрова.

— Отпустите меня в церковь, — прошу, — я хочу исповедаться. И я полечу куда угодно. Хоть на тот свет.

Лаура сдавливает пальцы. На секунду мне кажется, что она сейчас скажет «нет». Но вместо этого слышится резкий выдох.

— Хорошо. Мы поедем вместе. И охрану возьмешь. Чтобы утром была готова, я тебя ждать не буду.

— Конечно, бабушка.

Я наклоняю голову. В первую очередь для того, чтобы спрятать блеснувшее торжество в глазах.

Лаура медленно откидывается в кресле, пальцы сжимают подлокотники. Она всегда так делает, когда пытается просчитать выгоду.

— И ты обещаешь, что после этого полетишь в Швейцарию?

— Да, бабушка. Я обещаю.

— Ладно, — выдыхает Лаура, — договорились. Я скажу Элене, что ты согласилась.

— Как знаете.

Я не дожидаюсь разрешения уйти, разворачиваюсь и иду наверх. Пусть думает, что победила. Пусть думает, что продолжает меня контролировать.

Осталось совсем недолго.

Мы с Лаурой идем по залитой дождем дорожке к Палатинской капелле. Бабка настояла, чтобы нас сопровождала охрана. Охранников двое — один идет впереди, второй замыкает шествие.

Лаура плотно запахивает накидку, ворчит на ветер и скользкие камни. Каменные плиты под ногами и правда мокрые и скользкие. Я ступаю осторожно, чтобы не поскользнуться и не упасть.

Гроза утихла, но небо все еще тяжелое, дорога до капеллы кажется бесконечной.

Капелла — это часть старого норманнского дворца, выстроенного еще при первых королях Сицилии. Ее каменные стены украшены византийскими мозаиками, золото которых тускло мерцает в свете высоких окон.

Сердце гулко бьется, когда я захожу внутрь. Я никогда раньше не исповедовалась. Но сейчас я собираюсь совсем не на исповедь.

В часовне прохладно и гулко, все выглядит слишком древним и монументальным. Я здесь впервые, и даже гроза, грохочущая где-то вдалеке, не нарушает торжественность момента.

Незаметно оглаживаю себя — документы спрятаны под одеждой. Я надела свитер и длинную юбку, как и положено для похода в церковь, с собой взяла лишь маленькую сумочку.

Навстречу нам выходит пожилой священник, его глаза кажутся мне добрыми, но это еще ничего не значит. Ничто не может помешать ему сдать меня Джардино. Абсолютно.

— Вы ко мне? — он смотрит на меня с участием.

— Это Катарина, она хочет исповедаться, святой отец, — говорит Лаура сурово. — Только она первый раз, вы с ней построже.

— Я разберусь, донна Лаура, — отвечает он мягко. — Прошу, Катарина. Можете называть меня падре Себастьяно.

Я прохожу мимо бабки, не глядя на нее, ступаю в тесную будку с маленьким решетчатым окном — исповедальню. Падре Себастьяно входит с другой стороны, закрывает деревянную перегородку.

Несколько секунд мы молчим. Сердце колотится в горле, пока собираюсь с духом.

— Святой отец, — шепчу, мой голос дрожит, — я солгала. Я пришла не на исповедь. Мне нужно больше, чем отпущение грехов. Мне нужна ваша помощь.

Он как будто вовсе не удивлен.

— Всякий, кто приходит к Господу с открытым сердцем, получает то, что ему по силам принять, — отвечает. — Говори, дочь моя.

— Вы... вы можете пообещать, что не выдадите меня? — шепчу лихорадочно, прижимая к телу документы под свитером.

— Тайна исповеди священна, Катарина, — голос падре Себастьяно звучит ровно, — тебе не надо было мне об этом напоминать.

Внутри будки пахнет воском и отполированным деревом. Я дышу глубже, чтобы унять дрожь.

— Я... мое имя Катарина Джардино. Я внучка дона Федерико Джардино. Меня уговорили выйти замуж за Энцо Фальцоне, это был политический брак, он должен был положить конец многовековой вражде. Но брак оказался ловушкой. В день свадьбы меня опоили, а потом... — голос срывается, — потом изнасиловали. Кто-то из боевиков Фальцоне. Теперь я беременна, и меня заставляют избавиться от ребенка. Но у меня отрицательный резус, есть риск остаться бесплодной. Я знаю, мои родители были медиками до того, как погибли. Я не могу одна сражаться с целым кланом, Джардино требуют, чтобы я летела в Швейцарию на аборт. Потом меня выдадут замуж за кого-то из низших чинов. Это все из-за земли, которую дед оставил мне в наследство на албанском побережье.

Я смотрю на решетку между нами и чувствую, как глаза наполняются слезами. Падре Себастьяно ничего не говорит, молча ждет, что я скажу дальше.

— Пока у меня есть эта земля, я как разменная монета. Джардино никогда не оставят меня в покое. Я хочу переписать землю на Церковь, а сама исчезнуть. Я пришла просить вас привести нотариуса. Я понимаю, что это опасно. Понимаю, что вы можете не захотеть связываться с Джардино. Но если вы откажетесь, мне больше некого будет просить.

Возникает пауза. Падре долго молчит, потом заговаривает:

— Значит, ты беременна, и хочешь спасти ребенка? Я помогу тебе, Катарина. Но чтобы защитить тебя, мне нужно время. Ты сможешь прийти сюда завтра?

С сомнением закусываю губу, качаю головой.

— Меня и сегодня неохотно отпустили.

Падре Себастьяно решительно встает открывает решетку между нами.

— Церковь примет твой дар, если он будет сделан по доброй воле. Я скажу твоей бабушке, что ты не готова к исповеди, что тебе нужно время подготовиться. Дам тебе книгу. Завтра ты придешь снова, и здесь со мной будет нотариус. У тебя документы с собой?

Достаю из-под свитера файл с документами и передаю через окно.

— Да, здесь все.

Взамен получаю небольшую книгу. Решетка закрывается, я слышу, как он вздыхает.

— Бывают такие случаи, — наконец говорит падре, — когда одним поступком спасаются несколько душ сразу.

В носу щипает, но я не могу плакать, даже если бы захотела. Слезы будто иссякли. И я просто благодарно киваю.

— Спасибо.

Когда выхожу из исповедальни, бабка смотрит на меня исподлобья. Натыкаюсь на ее холодный изучающий взгляд и поспешно опускаю глаза.

Нельзя, чтобы она что-то заподозрила. Только не сейчас, когда у меня почти все получилось.

— Что так долго? — нетерпеливо скрипит Лаура.

Падре отходит от исповедальни, идет к Лауре, и я слышу его спокойный голос:

— Синьора, ваша внучка сегодня была не готова. Но ее сердце ищет верный путь. Я дал ей «Imitatio Christi». Пусть почитает, подготовится, и завтра придет снова.

Лаура буркает себе под нос что-то недовольное, но кивает. Охрана разворачивается, и мы идем обратно под отдаленные раскаты грома.

Впервые за много дней я почувствовала, как в груди загорелся крошечный огонек. Слабая искра надежды. Потому что у меня появился союзник.