Порченая

Глава 3

Катя

Просыпаюсь от духоты. Голова тяжелая, во рту горький привкус.

Почему не включен кондиционер?

Обвожу взглядом стены, потолок, и с облегчением выдыхаю. Я в своей комнате, в особняке. А раньше это была комната мамы...

Поднимаю руки, смотрю на них — там должны быть кружева. Я должна быть в свадебном платье. Почему? Не помню...

Сажусь на кровати, свешиваю ноги и прислушиваюсь в звукам, доносящимся снаружи. За дверью слышны голоса. Не мужские, женские.

Я узнаю бабкин. Он у нее типично итальянский — с надрывом, театральными интонациями и чрезмерной эмоциональностью.

Бабка несколько раз называет мое имя. Они с собеседницей обсуждают меня.

Что им от меня надо боже?

Открываю дверь, бесшумно выхожу в коридор.

Спина липкая от пота, платье липнет к коже. В теле слабость как после температуры.

Иду босиком по мрамору. Тихо иду, чтобы никто не услышал. Я не знаю, почему, откуда-то знаю, что так надо.

В ушах стоит гул, как в самолете на снижении.

Дверь в гостиную приоткрыта. Голоса слышатся громче, и тут я различаю второй.

Бабка и… донна? Элена Джардино, супруга дона Гаэтано?

Что она здесь делает?

Замираю. Стою босиком в коридоре, прижавшись к стене.

— Гаэтано, конечно, как всегда, — говорит Элена, в ее голосе сквозит досада, — хитрый черт. Организовал себе приступ, спрятался в больнице, Свалил все на нас. На нас и на Рокко. Вот все и пошло через одно место.

— Неправда, все же шло как надо, — огрызается бабка. — Откуда он взялся, этот дьявол в маске? Кто он такой.

— Не знаю, — голос Элены звучит устало, — я ничего не понимаю, Лаура. И что нам теперь делать, тоже не знаю.

— Ничего, ничего, разберемся, — отвечает ей бабка. — Главное, чтобы Катарине лишнего не сболтнули.

— Ты уверена, что она ничего не заподозрила?

— Может и заподозрила. Но что она кому докажет? Разве она не знала, за кого выходит замуж? Это не мы, это Фальцоне устроили бойню на свадьбе. В чем мы ее обманули?

— Ты права, Лаура, ты права. Ей никто не поверит, — Элена говорит медленно, будто отмеряет каждое слово. — Все видели, как она улыбалась Энцо. Да, жаль, очень жаль. Если бы ее там убили, никто бы не искал виноватых. Случайная жертва конфликта. Таких там было десятки.

— На это и был расчет, — сухо добавляет бабка, — что вопрос будет закрыт. И земля останется у нас.

— Надо теперь думать, что с Катариной делать.

— А что тут думать? — бабка фыркает. — В наследство она вступила. Бумаги у нее.

— Ты же не дура, Лаура. А вот муж твой похожу помутился рассудком, когда на албанский участок завещание составлял. Или ты его не читала? Он его специально составлял так, чтобы обойти Гаэтано и его прямых наследников. Он всегда его недолюбливал. Поэтому все оставил даже не тебе, а вашей дочери и ее наследникам!

— Успокойся, Элена, — примирительно бормочет бабка, — ты знаешь, Джулии этот участок никогда не был интересен. Она всегда приезжала и беспрекословно все подписывала...

— Да, но разве это справедливо? — вспыхивает Элена? — Албанское побережье с выходом к морю и частной дорогой. Старый порт, который Федерико купил через подставные лица. Там вся линия — груз, лодки, охрана. Все идет через ту землю!

— Но ведь Федерико купил, — справедливо замечает бабка Лаура.

— Да, но теперь без согласия твоей Катерины мы ничего не можем с ним сделать! Ни продать, ни переоформить, ни даже арендовать. Потому что теперь она единственный законный владелец. И теперь снова за каждой подписью Гаэтано должен идти к ней на поклон!

— Она и не догадывается, — бабка хмыкает. — Думает, виноградники какие-то.

— Да. И хорошо, если не узнает.

— Катерина после свадьбы хотела уехать... — заикается бабка.

— Теперь никуда не уедет. Мы ей не дадим. Документы все у нас. Люди вокруг тоже все наши. Даже если сбежит, дальше города не уйдет.

— А если кто-то поможет?

— Кто? Здесь для нее все чужие, она для них приезжая чужачка.

— Надо ее выдать замуж здесь, за кого-то попроще, чтобы под рукой была, — Элена уже успокаивается, говорит не с таким надрывом. — Главное, албанский участок теперь принадлежит ей, а не какому-то благотворительному фонду или монастырю. Твой муж был еще тем идиотом.

— Там что, снова начался трафик? — голос бабки звучит напротив тихо, но резко.

— Уже давно, — сухо отвечает Элена. — Ты знаешь, такие маршруты на вес золота. Фальцоне за этот участок не задумываясь нас всех сровняли бы с землей.

Бабка молчит.

— Мы проводим все через подставные компании, — продолжает Элена. — Но право собственности только через семью. И Федерико оставил все Джулии, подумать только! А потом и ее дочери.

— Значит, пока Катарина жива и владеет землей, никто без ее подписи не может там работать? Без нее мы не обойдемся? — спрашивает бабка?

— Именно. Она нужна здесь, — отвечает Элена. — Зашьем и выдадим замуж.

— Значит, мы ее дожмем. С Джулией у меня получилось в итоге договориться. А если не выйдет…

— То выйдет по-другому, — тихо заканчивает Элена.

Дрожь пробегает по спине.

И сразу каскадом обрушиваются воспоминания.

Свадьба. Вчера была свадьба с Энцо. Мы с ним договорились, что она у нас будет фиктивной, мы с ним как будто даже подружились. Он вызвал у меня симпатию.

Мы должны были помирить наши семьи.

Фальцоне, Джардино. Вековая вражда.

Только никто не собирался мириться по-настоящему. Это был фарс.

Я никому здесь не была нужна. Меня здесь не хотели. Я должна была погибнуть на той свадьбе, как невольная жертва. Случайная.

Но меня не убили. Меня изнасиловали.

Анжело. Его звали Анжело. Он из деревни Фальцоне, я называла его Ангел. Они заставили его, я уверена, он был не в себе. Я видела по глазам, что его чем-то накачали.

Вот почему у меня так ломит тело и ноги не слушаются.

Прижимаясь спиной к стене, возвращаюсь обратно. В висках стучат сотни молоточков.

Дура, дура! Какая же я дура!

Я была нужна только для подписи. Дальше меня просто пустили бы в расход.

Они хотели, чтобы я умерла. Всех бы устроила смерть невесты на чужой свадьбе. Никого не волновало, что я могла погибнуть. Джардино волновала только земля.

Та земля, что рядом с албанским портом, с туннелем и контейнерной линией, осталась бы им.

Старые идиотки Лаура и Элена! Они правда думают, что мама ничего не рассказала мне о завещании деда Федерико?

Я все знаю. Что не могу от него отказаться в пользу любого из семьи. Но конечно дед имел в виду семейку своего братца Гаэтано.

Зато я могу подарить благотворительному фонду. Или монастырю.

Сажусь на кровать, сжимаю виски.

Эта ядовитая гадюка Элена сказала «Зашьем»?

Друзья, события в этой книге являются предысторией. Они рассказывают нам о том, что произошло за пять лет до настоящего времени и почему в в семье Фальцоне случилось так, что клан остался без наследников. Прочитать, как там развиваются события дальше, можно в нашей соавторской книге с Диной Ареевой "Влюби меня в себя". Будет весело с первых строк!: https://litnet.com/shrt/PHhi

Первым заговаривает Данил.

— Так что от тебя хочет эта тетка, Наташ? И кто она?

— Ее зовут Луиза Фальцоне. Она вдова, все мужчины клана отбросили коньки, ее сын инвалид, ему что-то около тридцати, — бабка тянется к айкосу, закуривает. — Короче, парни, у нее беда. У клана нет наследников. И она хочет вас.

У меня резко першит в горле, я закашливаюсь, Мот и Дэн следом за мной.

— А не пойти ли ей на хуй? — интересуется Мот.

— Я то же самое спросила, — говорит бабка.

— И что? — это уже я.

— Эта старая пизда пообещала мне проблемы, — хмуро отвечает она. — И не только пообещала. Они уже начались.

Закусываю изнутри щеку, чтобы не заржать.

Обожаю нашу бабку. Натали семьдесят, той Луизе судя по всему около пятидесяти, но старая пизда у нас Луиза.

— От нас отваливаются не только покупатели, но и поставщики. Банки отказывают в овердрафте. А у компании не хватает оборотных средств, — Наташа раздраженно хлопает по столешнице. — В общем так, дорогие мои. Пришла пора спасать семейный бизнес.

— Как? — хмуро спрашивает Мот.

— Каком кверху, — хмыкает бабка. — Вам надо стать Фальцоне, чтобы эта, блядь донна-мадонна от меня отъебалась.

— Так дело только в смене фамилии? — щурится Матвей. — Ну или может там придется сгонять пару раз на Сицилию, помелькать?

— Нет, не только, — обводит тяжелым взглядом Натали и припечатывает. — Вам надо будет жениться. Всем троим.

И вот тут я в полной мере осознаю значение слова «пиздец».ㅤㅤㅤㅤㅤ

Семь лет назад

В Термини-Имерезе мы приехали еще днем. Мама говорила, что здесь проходят самые красивые карнавалы на Сицилии. И что мне обязательно надо это увидеть хотя бы раз в жизни.

Мне было двенадцать, и я тогда я еще верила, что мы просто приехали в гости. Просто на карнавал. Просто отдохнуть и провести день в кругу семьи.

Я тогда еще ничего не знала про завещание деда, албанское побережье и мамины подписи.

Я чувствовала себя счастливой.

Город был украшен ярко и красочно, будто здесь снимали кино — флажки между домами, разноцветные ленты на балконах, сцена с подсветкой, уличные театры, бумажные завесы, которые опускались с крыш при каждом выходе нового персонажа.

Окружающие нас люди были кто в карнавальных костюмах, кто в масках, кто-то нарядился в вечерние наряды, как на настоящий бал.

Я стояла у круглого помоста вместе с мамой и родственниками. Вся родня собралась — и те, кого я знала, и еще больше тех, чьих имен я не помнила.

Запомнила главное — это были «наши».

Женщины в вечерних платьях, мужчины в костюмах, все в карнавальных масках. Они смеялись, пили вино, говорили быстро и громко.

Я мало что понимала — мало того, что смесь итальянского языка и сицилийского диалекта, так еще и скорость такая, что половину слов проглатывали. Я не успевала уловить смысл.

Мама что-то обсуждала с одним из своих двоюродных или троюродных дядек. Я стояла рядом, но на меня не обращали внимания. Меня вообще никто не замечал.

И тут сверху пошел снег. Искусственный, из бумажных хлопьев и мыльной пены.

Толпа загудела, засмеялась. Дети закружились, стали ловить его ртом. Я шагнула вперед — на носочках, чтобы рассмотреть, как падает снег.

Меня тоже потянуло, я шагнула вперед. Еще шаг. И еще.

Сбоку кто-то вытащил огромную куклу на палке — марионетку. Она «ожила», начала танцевать под музыку. Меня толкнули, я отошла вбок.

В тот момент на сцене в центре площади начался бумажный фейерверк. Из пушки вылетела целая волна лент.

Били фонтаны из конфетти, дети закричали от восторга, завизжали, бросились в центр. Я тоже побежала.

В меня бросили целую охапку золотых лент, я засмеялась, зажмурилась. Закрутилась на месте.

Побежала за конфетти, за снежной пеной, за другим кукольным персонажем на палке. Смех вокруг, крики, вспышки огней. Я даже не заметила, как вышла за пределы площади.

Откуда-то сбоку появился человек в длинном черном плаще. Он не танцевал, просто стоял. Его маска была странной — без узора, бархатная. И закрывала лицо полностью.

Я не понимала, почему он смотрит на меня.

Когда обернулась, не увидела никого знакомого. Ни мамы, ни родственников. Только танцующие маски, толпа, и среди них снова этот человек. Он стоял в переулке.

Увидел, что я обернулась, и снова шагнул в тень.

Мне стало не по себе.

Сначала я просто растерялась. Потом решила найти маму. Но чтобы пройти к ней, надо было идти мимо этого человека в черном плаще, и я решила обойти площадь.

Свернула в узкую улочку. Здесь же недалеко, я просто обойду и выйду с той стороны. Музыка на карнавале играет громко, я буду идти на звук.

Улица оказалась узкой, под уклон. Свет фонарей падал неровными бликами. Камни под ногами скользили.

Я шла быстро, потом побежала, ловя звуки. Где-то гудела труба, где-то били барабаны, но откуда — непонятно. Музыка казалась близко, я поворачивала — и попадала в тупик.

Снова поворот. Снова переулок.

Вокруг становилось все тише. Карнавал остался где-то далеко. Здесь было пусто, и каждый шаг отдавался эхом.

Повернула в другую сторону, попала на такую же узкую улочку.

Здесь света было еще меньше. Вроде стало слышно музыку, но как из-под воды. Я пошла быстрее. Начала петлять, оглядываться. Потом побежала.

Попробовала вернуться, но вход в переулок будто исчез. Все стало казаться одинаковым — желтые стены, деревянные ставни, старые вывески. И вокруг пусто, городок словно вымер.

Конечно, все же на карнавале. Никого нет.

Я остановилась и впервые по-настоящему испугалась.

— Мама! — крикнула. — Мама!

Эхо ответило тише. Воздух стал плотнее, как перед грозой. Руки дрожали. На глаза навернулись слезы, но я их сдержала.

Внезапно почувствовала, что за мной кто-то идет. Обернулась. Тот, в черном плаще и в бархатной маске.

Горло сдавило от страха. Сердце заколотилось так, что я не слышала ничего.

Метнулась в сторону, потом назад, потом за угол — и споткнулась. Упала, ободрала ладони о камень. Встала, слезы хлынули ручьем, вытерла их рукавом.

— Помогите… кто-нибудь, — крикнула по-русски.

Сразу поняла, что зря. Голос звучал слишком жалобно, как у маленькой. Но я и была маленькой девочкой, которая потерялась в чужом городе.

И тогда я почувствовала — рядом кто-то есть. Не шаги, не дыхание, просто присутствие.

Он появился прямо передо мной. Я отпрянула, вжимаясь в стену.

Но почему-то страшно не было. Совсем не так, как от того, который в плаще. В этом человеке я не чувствовала опасности.

Он вышел из тени одетый в черную толстовку с капюшоном. На лице — обычная карнавальная маска. Белая, с пустыми глазами. Я поняла, что передо мной молодой парень.

Широкие плечи, мускулистая фигура.

— Не бойся меня, — сказал он по-итальянски с небольшим акцентом. Спокойно сказал. Почти лениво. — Ты потерялась?

Я молча кивнула. Горло сжало, будто вот-вот расплачусь. Только я не заплакала.

Парень снял маску, но лица мне по-прежнему было не видно. Он был в капюшоне, на лицо падала тень.

— Пойдем, я тебя отведу к твоим, — протянул он руку, — а то тут ходят всякие подозрительные типы...

Я боязливо взяла его за протянутую ладонь и заметила, как из-под манжеты толстовки выглянула татуировка. Как браслет на запястье — тонкая змейка, свернувшаяся кольцом.

Мне она запомнилась сильнее, чем лицо. Потому что лица я так и не увидела.

Мы шли молча. Мой проводник хорошо ориентировался в лабиринте улиц, а я просто переставляла ноги.

Наконец еще один поворот, и снова зазвучала музыка. Вдалеке показалась подсвеченная площадь, полная людей, музыки и залитая светом.

Мой спаситель остановился.

— Дальше сама. Скажешь, что просто свернула не туда.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Это не важно. Твои не обрадуются, если узнают, кто тебя привел, — сказал он, опуская маску. Лицо все равно осталось в тени капюшона.

— Почему? — выдохнула я.

— Потому что у нас разные семьи. Лучше не знать.

— Тогда ты будешь Ангел. Ангел — Хранитель. Ты же меня спас, — мне не хотелось отпускать его руку.

— Ну тогда будем считать, что ты угадала, — хмыкнул незнакомец.

— Правда? Тебя зовут Анжело?

Я хотела еще что-то сказать, но он уже уходил, сливался с толпой. А ко мне бежала заплаканная перепуганная мама с полицейскими и толпой родственников.

...Я вспоминаю события семилетней давности, лежа в темноте с распахнутыми глазами. Тогда мне казалось, что человек в плаще и бархатной маске был плодом моей фантазии. Что он почудился мне от страха.

Но теперь я понимаю, что нет. Он мне не почудился и не привиделся. И я кажется догадываюсь, зачем он за мной следил. А главное, это поняла мама. Потому что больше ни разу она не брала меня с собой на Сицилию.

Ни единого раза.

Пока была жива.