Порченая

Глава 4

Максим

Термини-Имерезе за окном поджарен как смачный кусок бекона. Аж дымится бля.

Салон прогрет до невозможности. Окна открыты — толку ноль.

Ловлю себя на том, что машину веду медленно, и реакции заторможенные. Значит сам собой включился режим самосохранения. Потому и доезжаю без приключений.

У Луки все без изменений. Железные ворота, двухэтажное здание, табличка «Пункт Красного Креста» почти выцвела. Зато во дворе чисто вымыто, точно как у него и в госпитале было.

К вечеру здание Красного Креста пустует. Захожу через боковой вход, поднимаюсь наверх на второй этаж.

Лука ждет. Сидит на краю стола в халате поверх черной футболки, кивает коротко.

— Проходи.

Что значит старый армейский друг. Никаких лишних слов, никаких соплей.

Прохожу внутрь. Это то ли кабинет, то ли лаборатория, хер поймешь. Посередине кожаный диван, над ним висит лампа с абажуром. Везде стойкий запах стерильности.

Лука вглядывается в меня, тянется к полке, берет фонарик.

— Массимо... — щурится с тревогой. — Черт, ты как призрак.

— Что, все так херово?

Он подходит ближе, светит фонариком в глаза.

— Зрачки расширенные. Пульс бешеный. Ты что, до сих пор под кайфом?

— Я ничего не употреблял. Клянусь! — и тут же поправляюсь. — В смысле, по своей воле.

Он молча приносит набор. Разрывает пакет, подает пластиковый стаканчик.

— Это экспресс-тест. Там туалет, иди, и через пятнадцать минут узнаем результат. Потом я возьму кровь.

Когда я возвращаюсь, никак не комментирует. Берет перчатки, пододвигает кресло, разворачивает столик с пробирками.

Я сажусь, протягиваю руку. Лука ловко вставляет иглу в вену, набирает в шприц и переливает в пробирку. Маркирует, прячет в холодильник.

Через пятнадцать минут идет за экспресс-тестом. Возвращается, смотрит на тест, потом на меня. Потом снова на тест.

Упирается руками в стол.

— Это стимулятор, Массимо. Мощный. Такую хрень пихали контингенту в там где мы с тобой песок жрали. Она работала как допинг. Да вон по глазам твоим видно. Ты в себя пришел, а зрачки еще фокус не держат.

— И сколько примерно я под этом дерьмом?

— По концентрации выходит, что ввели за два, максимум три часа до пика. Значит, где-то между полуднем и первой половиной дня.

— Но если я ничего не принимал… как это могло попасть в кровь? — мой голос предательски хрипит. — Что, мне его под кожу втерли?

Лука качает головой.

— Скорее всего, тебе его подмешали. В еду или в напиток. Состав не стандартный, явно лабораторный. Кто-то знал, что делает. Хотел направить, а не просто вырубить.

— Это точный результат?

— Предварительный. Нужно лабораторное подтверждение. Я отправлю кровь в Палермо, в университетскую токсикологию. Там мой старый приятель. Он сделает полный спектральный анализ. Увидим все. И состав, и способ введения, и примерное время.

— Как скоро?

— Пара дней. Я дам тебе знать, как только будет ответ.

Я молчу. Лука смотрит на меня — долго, не просто как врач. Как тот, кто видел меня в дерьме, в крови, с разорванной грудиной.

— Массимо. Может, ты наконец расскажешь, что случилось? — спрашивает, глядя в упор.

Я не отвечаю, он не настаивает. Снимает перчатки, швыряет в бак.

— Я ничего не принимал, — повторяю, сцепляя зубы.

— Кто-то хотел, чтобы ты сорвался. Вопрос — зачем. И кто это был, — Лука говорит спокойно, как диагноз ставит.

Сжимаю кулаки.

— Что это значит?

— Кому-то было нужно, чтобы ты перестал соображать. Особенно если рядом был эмоциональный триггер. Чтобы ты стал неуправляемым и тебя застрелили как взбесившееся животное.

Эмоциональный триггер.

Катя. В свадебном платье.

Образ всплывает без разрешения. Вот он, мой эмоциональный триггер.

Ожесточенно растираю руками лицо.

— Концентрация остаточная? Сколько еще во мне этого дерьма?

— Она уходит, но уровень все еще высокий. Это же не случайная доза. Это намеренная порция, рассчитанная на возбуждение и потерю контроля.

Я падаю на кушетку. Изнутри бьет озноб. Лука садится рядом, протягивает бутылку воды.

— Пей. Тебе цистерну надо выдуть, чтобы это все вымыть. А хочешь, капельницу поставлю? Почистим тебя?

Неопределенно пожимаю плечами. Можно и капельницу...

— Массимо, — осторожно зовет Лука, — скажи... Так ты сорвался?

Я киваю. Он больше не спрашивает. Только дотрагивается до плеча.

— Помни, что тебя подставили, Макс. И ты это знаешь.

Я знаю. Знаю.

Только от того, что я это знаю, легче почему-то не делается.

— Мне нужно найти наших. У тебя много тех, кто-то остался на связи? — спрашиваю Луку, когда собираюсь уезжать после капельницы.

— Пара человек наберется, не больше. Остальные разбрелись. Но если ты попросишь, я могу поискать...

— Я попрошу.

— Массимо, ты уверен, что хочешь в это лезть? — Лука смотрит внимательно. — Кто бы это ни был, они знали, что делают.

— Теперь и я знаю.

— Планируешь мстить?

— Я планирую всего лишь восстановить гармонию вселенской справедливости. И мне нужны те, кому я доверяю.

Он понятливо вздыхает.

— Тогда собирай свой ад дальше.

Сажусь на камень. Море передо мной тяжелое, как свинец, расчерченное волнами. Серое, вязкое, глухое. Ни одного паруса. Только я и горизонт.

В голове пульсирует: «Два-три часа». Лука сказал — по концентрации это значит, что вещество попало в кровь за два, может, три часа до того, как я сорвался.

Закрываю глаза. Где я был в это время?

Кто-то позвал меня в особняк. Я помню. Сказали: «Тебя донна Луиза зовет».

Я и пошел. Она сидела у окна. Налила чаю, улыбнулась.

«Ты плохо выглядишь, Массимо. Может, нервы? Пей. Это помогает».

Я выпил.

Вот и все.

Блядь.

Лука сказал, это не аптечная херня. Это что-то лабораторное, сделанное на заказ. Подлить его в чай — плевое дело. Особенно если ты — жена дона.

Руки опускаются, я не чувствую пальцев. Только гул в ушах, и заглушающий шум моря.

Меня сдали. Не враги. Свои.

Интересно, крестный... он знал?

Все же ясно как белый день. Эта свадьба изначально была ловушкой для Джардино. В нее не поверила ни одна, ни другая сторона. И как только с их стороны поступил сигнал, началась бойня.

Я должен был сыграть ключевую роль — зарезать у всех на глазах невесту из клана Джардино. Чистого невинного ангела. Может еще на кого-то начать кидаться.

Я же контуженный, кто нас знает, что там у нас в бошках больных...

Но никто не предполагал, что Катя в белом платье сработает триггером. И что вместо того, чтобы ее убить, у меня закрутятся, завихрятся совсем другие мысли.

Никто не знал, что я ее люблю...

Катя. Проклятая свадьба. Я не должен был ее там видеть. Не должен был вообще ее видеть.

Все сходится слишком идеально. Слишком точно.

Меня подвели. Накачали. Вывели на арену как быка на бойне. А теперь, видимо, хотят, чтобы я исчез.

Но я не исчезну.

Смотрю на горизонт. Тихий и гладкий, будто ничего не произошло. Но внутри меня совсем другое море — черное, безднонное. Жуткое.

И в этом море я начну рыть яму. Ниже дна. Для тех, кто все это начал.

Телефон в кармане мелко вибрирует. Достаю. Имя на экране — Дон Марко.

Молча смотрю на него. Гудит, вибрирует. Кусаю губу до боли.

Провожу пальцем по экрану. Прикладываю к уху.

— Да.

— Массимо! Малыш, где ты? — в голосе звучит тревога, граничащая с истерикой. Настоящая или наигранная — не понять. Он умеет играть голосом. — Ты исчез. Я уже обзвонил всех. Ты в порядке?

Пауза.

Я не отвечаю. Только дышу.

— Массимо?.. — повторяет он, уже осторожнее. — Малыш, ты меня слышишь?

Смотрю на море. Камень подо мной холодный, острый. В голове встает лицо Луизы. Кухня. Чай. И все дальше — как в тумане.

— Я слышу, — говорю, — конечно я вас слышу, синьор.

И когда он перестанет называть меня малышом? Когда я стану таким старым пердуном как он?

— Где ты, черт побери? Я волнуюсь! Что ты себе позволяешь?! После всего, что произошло…

— А что произошло, дон? — тихо спрашиваю. — Может, вы расскажете?

На другом конце тишина. Я слышу, как он выдыхает. Глухо. Сдержанно.

— Ты плохо выглядел. Мы переживали. Я… Я хочу помочь, в конце концов.

Я отрываю телефон от уха. Молча смотрю на экран, а затем медленно сдавливаю руку.

Пластик трещит. Он не ломается, но корпус начинает гнуться. Бросаю его обратно в карман.

Если дон в этом замешан, он и сам для меня как этот хрупкий пластик.

Раздавлю так же. Без соплей. И без жалости.

Катя

— Что с ней? Катарина, Катарина, проснись! Открой глаза!

Меня трясут за плечи, светят лампой в глаза.

— Быстро позовите Андреа, кажется, у нее интоксикация.

Андреа штатный врач. Он на прикорме у Джардино, поэтому появляется практически молниеносно, как только его позвали.

Поднимает веки, светит фонариком в зрачки. Говорит быстро и тихо, но у меня оба родителя были медики. И я даже из назначений понимаю, что со мной происходит.

В принципе, я и без них догадывалась, еще когда на свадьбе «поплыла».

Слишком настойчиво мне подсовывали водичку с лаймом и мятой тетушки, когда одевали к церемонии. Прямо в руки стакан всовывали, хоть я не хотела много пить. Еще и шутила.

— Что я буду делать, если мне там в туалет захочется, тетя Анриетта?

— Потерпишь, Катарина, зато не получишь тепловой удар, — тетю Анриетту смутить было трудно. И я пила глоток за глотком.

Мне подмешали какую-то дрянь, чтобы я, когда начнется бойня, была ослаблена и не могла защищаться. И убежать тоже не сумела.

Джардино не могли позволить себе рисковать. Им нужно было, чтобы наверняка. В любом случае, все можно было свалить на Фальцоне.

Тогда они бы унаследовали албанскую землю.

— Ее надо срочно прокапать, — говорит доктор Андреа.

— А что, если, — слышится чей-то заискивающий голос и тут же грозный Элены.

— С ума сошли? Чтобы любая экспертиза это показала? Капайте немедленно, Андреа. Чтобы и следа не осталось.

— Дайте ей воды, ей надо много пить, — говорит доктор.

Я сама знаю, что надо. Чтобы вымыть все то, чем меня опоили.

Но сил нет, и давать понять, что я слышала их разговор тоже не хочется.

Потом, пусть немного подействует капельница, и станет легче. Тогда.

В вену впивается тонкая игла, и вместе с первыми каплями физраствора и глюкозы по телу разливается тепло.

Дыхание выравнивается, мышцы расслабляются, веки смыкаются плотнее. Я как будто плыву по волнам — понимаю, что засыпаю, но и сознание не отпускает. Возвращает в день, когда мы в последний раз встречались с Анджело. С Ангелом.

Мне было пятнадцать, и мы в последний раз с мамой приехали на Сицилию.

Четыре года назад

Мама сомневалась до последнего. Дядя Никола был ее не самым близким родственником, но одним из по-настоящему любимых.

Она решилась в последний момент.

Я не хотела ехать. Слишком сильным был страх с последнего карнавала, и мама тоже не хотела, чтобы я ехала. Но сицилийская родня была возмущена.

— Ты и так растишь дочь вдали от фамильи, — выговаривала бабушка Лаура, — я годами не вижу внучку. Еще и с Никола не привезешь ее попрощаться?

Как будто дедушке Никола уже было не все равно, приеду я с ним проститься или нет.

Церемония проходила в фамильной часовне — старинной, с выложенным мрамором полом, сводчатым потолком и витражами, сквозь которые пробивался мягкий золотистый свет.

Воздух пах не воском, а ладаном и свежими цветами. У алтаря стоял гроб из темного дерева, отполированный до зеркального блеска, с золотыми ручками и гербом рода.

Мы сидели в строгом порядке — сначала мужчины, потом женщины. Старушки вытирали глаза кружевными платками, тетушки всхлипывали и обходились салфетками.

Я сидела рядом с мамой. Она тоже плакала, а я нет, хоть мне и было очень жаль дедушку Никола. И было стыдно, что я не плачу.

Но кроме тихой грусти я ничего не чувствовала. Просто сидела и думала, почему люди умирают? Как, наверное, было хорошо, если бы все жили вечно!

Когда священник начал читать молитву, послышался скрип двери. Сначала просто скрип. Потом — глухой удар. Затем — крик.

Люди обернулись. В проеме показались силуэты в черных масках. В здание часовни ввалились мужчины с оружием.

— Назад! Все назад!

Первый выстрел раздался в потолок. На мраморный пол посыпалась пыль и крошка. Кто-то громко и надрывно закричал. Мамина рука резко дернулась, я упала на колени между скамьей и стеной.

— На выход! Быстро!

Это уже командовали наши.

Люди бросились в проход, кто-то споткнулся, кто-то накрыл голову руками. Ваза с белыми лилиями полетела на пол.

Я подняла голову. Маму оттеснили и продолжали теснить дальше. Один из наших вытащил пистолет, и началась стрельба.

— Катя! Где Катя? Где моя дочка? — кричала мама.

Ее не пустили обратно. Один из наших схватил ее и вытолкал из часовни. Я пыталась подняться, но в этот момент на меня навалилось тяжелое тело.

Мои руки в один миг оказались заведены за спину, я сама была поднята за локти.

— Тихо. Молчи, — раздался над ухом шепот, и я замерла.

Меня затолкали в темную нишу за алтарем — в ризницу. Мужское тело заслонило меня полностью. От него пахло табаком, немного потом и немного мужским одеколоном. Но это не было неприятно, скорее, непривычно.

— Не бойся. Просто молчи...

И я молчала.

Стрельба гремела за стенкой. В темноте я видела его руку. Из-под длинного рукава футболки выглядывала татуировка. Тонкая змейка в виде браслета.

— Ты?.. — прошептала я, чуть не задохнувшись от волнения. — Это опять ты?

Он молчал. Только дыхание стало глубже.

— Я помню карнавал. Ты меня спас. Тебя зовут Анжело. Ангел...

Я замолчала, потому что он закрыл мне рот ладонью. Не грубо, но прижал сильно, потому что совсем рядом возле ризницы остановились двое.

— Здесь точно никого нет, Паоло?

— Да вроде нет.

— Тогда уходим.

Ангел сильнее прижал меня к стене. Я слышала, как у него бьется сердце. Часто, глухо, как у меня.

Снаружи раздался последний выстрел. Потом наступила тишина.

Наконец он отступил, отпуская. Нашел в темноте мою руку. Я схватилась за него.

— Ты куда? Ты же меня спас. Пойдем, я познакомлю тебя с мамой!

Скорее почувствовала, как он качает головой. Отпускает руку и выходит из ризницы.

Я оставалась стоять в темноте пока меня там не нашел падре Грациано и не вывел наружу к маме.