Порченая

Глава 2

Максим

Мои веки будто склеены суперклеем. Засохшим, который больно тянет кожу при малейшей попытке их открыть. Глаза режет, словно в них засыпан песок. Или битое стекло.

Пробую пошевелить рукой — хер. Ни ладонью не могу, ни пальцами.

Конечности налиты свинцом и лежат безвольными колодами.

Грудь сдавило, словно на нее навалили бетонную плиту. Причем еще так сверху аккуратно притоптали.

Эта тяжесть ровная, давящая. Я вроде как и дышу, только воздуха пиздец мало. Каждый вдох — как под прессом.

Хочу повернуть голову — тоже хер. Внутри сплошной гул. Периодически перед глазами вспыхивает яркая вспышка света. Но я не понимаю, это снаружи или внутри.

Наверное внутри, потому что вспышки перемежаются видениями.

Одно из них — Катя в свадебном платье.

И привидится же такое.

Хочется потереть руками глаза, но не могу их поднять.

Сука. Не могу и все.

Откуда ей здесь взяться? Девочке из моей детской влюбленности. Еще и в свадебном платье.

Надеюсь, она не приедет на свадьбу Энцо, на которой мы, наконец, покончим с блядскими Джардино. Этими убийцами и отморозками.

Моими личными врагами.

Я долго не мог поверить, что Катя принадлежит этой своре ссыкливых шакалов Джардино. Надеялся, что это ошибка. Или быть может она какой-нибудь подкидыш.

Оказалось, не подкидыш. Ее мать настоящая Джардино. Дочь Федерико, кузена нынешнего дона Гаэтано. Он был законным наследником, но их вместе с отцом наши сумели взорвали в машине. Федерико так и не успел стал доном, им стал Гаэтано.

Редкая мразь. Я с удовольствием лично размажу ублюдка по стенкам особняка, когда они завтра явятся на свадьбу нашего Энцо.

В ловушку, которую мы им устроим.

Наши отлично придумали. Для начала развели сопли о том, что пора прекращать вражду. Как будто мы ее начинали.

Потом намекнули, мол, у вас товар, у нас купец. Хотя какой там у них товар.

Мы всех перебрали, кого они могут предложить Энцо.

Дочки их капо — шлюшки, выстроившиеся в очередь у кабинета специалиста по гименопластике. Но Энцо сказал, в итоге кого-то нашли.

Завтра у кого-то знатно полыхнет под задницей, давно уже пора встряхнуть Джардино.

Только не пойму, почему мне так херово.

И почему перед глазами упорно встает Катя. В свадебном платье.

Я ее целую, она так охуенно пахнет. Только она меня боится. Боится и отталкивает.

Почему тогда я к ней лезу?

Что за хуйня?

Мне надо заставить себя встать, пойти на пробежку. Иначе я буду завтра не в форме. Я подведу наших. Они без меня надерут задницу Джардино...

— Массимо! Массимо, малыш! Открой глаза!

Херасе малыш. Девяносто килограммов мышечной массы!

Крестный походу шутит.

— М-м-ммм...

Хочу сказать, но не могу разлепить губы. Вместо слов из гортани вырывается лишь какое-то невразумительное мычание.

И язык с трудом ворочается. Он заполняет весь рот, я не могу им пошевелить. Ко всему прочему во рту сухо как в Сахаре.

— Пить...

— Что с тобой, Массимо? — голос крестного приближается, значит он надо мной наклонился. — Открой глаза, посмотри на меня.

— Не трогайте его, дон, — а это другой голос, незнакомый. — Парень явно под воздействием сильнодействующего препарата.

Губы смачиваются влажной тканью, которая пахнет антисептиком. Но мне мало, и я обиженно мычу.

— Какого препарата, этого не может быть. Массимо даже не курит, — голос крестного звучит раздражительно.

— И тем не менее, — другой голос возражает с уверенностью, — анализ покажет.

— Да, конечно, — крестный понижает тон, — только я бы не хотел, чтобы результаты увидел кто-то еще. Включая самого Массимо.

— Разумеется, дон, — отвечает незнакомец. — Пока я рекомендую ему сон и еще пить много жидкости для вывода из организма токсинов.

Делаю еще одно усилие и все-таки получается разлепить глаза.

Надо мной знакомый потолок, значит я дома, в своей комнате. В нашем с матерью деревенском доме. Значит дон Марко приехал к нам домой?

А вот и он, стоит у окна, уперевшись руками в подоконник. Один, без собеседника.

Хочу приподняться на локте, но сил нет совсем.

Как я завтра буду ебашить Джардино?

Хочу позвать крестного, но из груди вырывается хрип, переходящий в рык.

Крестный оборачивается.

— Массимо! — бросается ко мне. — Ты пришел в себя?

— Ч-ч-что... со мной?

— Ты правда ничего не помнишь? — дон Фальцоне аккуратно садится на край кровати. — Совсем ничего?

— А... что? Ч-ч-то я должен... п-п-помнить? — каждое слово приходится перекатывать во рту как орех.

Я и так заикаюсь после контузии, а теперь ни слова из себя вытолкнуть не могу.

И еще сухо. Во рту пиздец как сухо. Везде сухо — в горле, под веками.

Даже когда боевиков по пустыне гоняли, так сухо не было.

— Ты сорвался. На свадьбе, — осторожно говорит крестный. И я распахиваю глаза.

Стоять бояться. Какой свадьбе?

Поворачиваю голову, пробую привстать на локте.

— К-к-какой с-с-свадь-бе?

— Ляг и успокойся, — крестный пробует уложить меня обратно. — Сегодня была свадьба Энцо и Катарины Джардино. Как мы и планировали. Но ты почему-то сорвался и перестал себя контролировать. Что произошло, Массимо? Ты что-то принимал? Что-то пил? Где ты был?

— Сегодня? — переспрашиваю. — Разве не завтра? Свадьба должна быть завтра.

— Массимо, сынок, скажи, ты что-то пил? Ты знаешь, мне ты можешь сказать правду, — крестный кладет руку мне на ладонь. — Я люблю тебя как сына.

Морщу лоб, силясь вспомнить.

— Ничего я не пил, дон. Только чай и воду. Я зашел в особняк, меня позвала донна Луиза, и мы с ней пили чай. А потом я ничего не помню.

Дон Марко меняется в лице.

— Донна Луиза? Ты был у донны? Черт... Массимо, — он трет лицо, — я могу тебя попросить никому об этом не говорить?

— Конечно, крестный. А почему? Что случилось?

— Ничего, сынок. Все хорошо. Ты лежи, отдыхай. Я скажу твоей маме, чтобы дала тебе пить.

Он хлопает меня по руке, резко встает и уходит. Я падаю обратно на подушку, будто плыву в воздухе.

Дышать уже легче, вдыхаю полной грудью.

Закрываю глаза. Как он сказал?

Катарина Джардино?

Катя. В свадебном платье.

Блядь.

Только я ее не целую.

Я ее трахаю.

Лежу с открытыми глазами, но глаза ничего не видят.

Потолок кажется расплывчатым пятном. Руки потные, одежда прилипла к телу.

Снаружи жарко, внутри тоже все горит. Языки пламени облизывают внутренности. Голова пылает и от жара, и от шока. От невозможности осознания. От неприятия.

Этого не было. Не могло быть.

Я бы никогда…

Я не мог этого сделать.

Моя Катя. Какое к херам свадебное платье? Какой к херам секс?

Конечно, я представлял, как я ее трахаю. Не раз. Особенно после боевых вылазок, когда адреналин шпарил, и ничего другое не действовало. Глаза не смыкались, член колом стоял.

Тогда только на нее и получалось кончить. Но не в реальности.

Не мог я. Не мог. Я бы не тронул ее. Ни за что.

Это же Катя.

Девочка, которая пахла апельсиновой кожурой и солнцем. В которую влюбился еще сопливым пацаном.

Силюсь вспомнить хоть что-нибудь. Что угодно. В памяти всплывают фрагменты. Лица. Слышу чей-то крик. Помню запахи. Но нахуй мне запахи? Что они докажут?

Мне надо что-то, что бы доказало — все это неправда. Или наоборот.

А в голове только ебучие обрывки. Светлая кожа. Теплая, нежная. Сбитое дыхание. Испуганное, взволнованное. И платье белое...

Сука, свадебное...

Она лежит передо мной. Или подо мной? Я не знаю. Ощущаю ее бедра, ее лопатки, напряженные руки.

И глаза. Красивые. Огромные. Полные... чего?

Боязни? Ужаса? Или... желания?

Или я просто ебанулся? Сошел с ума. А ничего не было. Мало ли какая Катарина Джардино могла быть на свадьбе. Это я зациклен на Кате, потому меня и клинит...

Я сразу приказал себе — забудь ее, чувак. Потому что если полюбишь ее, тебе пиздец.

Мы из разных миров. Ее фамилия — настоящий яд. Ее семья — это те, кого я поклялся уничтожить. Отомстить за смерть отца. За всех, кого убили твари из семьи Джардино.

И то, что Катя полукровка, не спасает. Я тоже полукровка. И пусть я не Фальцоне, но мой отец служил дону. Его убили за то, что он был верным семье Фальцоне. Значит я должен отомстить.

Так сказал крестный. Я для этого и вернулся.

Я уезжал, чтобы ее забыть.

Я пытался. Реально пытался.

Забыть. Вычеркнуть. Залить потом, кровью, засыпать песком, забить выстрелами. Там, на войне, о которой не хочу вспоминать. Где мы все были наемниками, машинами для убийств.

Я себе говорил: она чужая. Она враг. Она Джардино.

Но каждый раз, когда ночью ложился, уткнувшись лбом в каремат, все равно вспоминал ее.

Меня трясло от злости. От злости на себя, что хочу ее помнить. Что не хочу забывать.

На войне не до девочек. Там все намного проще: вижу цель — не вижу препятствий. И не должно быть никаких Кать.

Но она была. Всегда. Всегда сидела в моей голове.

И меня выворачивало от злости, что она оттуда не уходит.

А теперь...

— Максим, сынок... — слышу тихий голос.

— Мама? — с трудом шевелю языком, зато говорить получается. — Где... дон?

— Дон Марко уехал. Я принесла тебе пить. Доктор сказал, тебе надо много пить, — к губам прижимается прохладное стекло. Это мать подносит стакан.

Вода смачивает губы. Они впитывают ее как губка, и следа не оставляют.

— Не спеши, Максим, пей медленно, маленькими глотками.

Делаю глоток. Вода стекает по гортани, постепенно охлаждает горящее нутро.

— Мама, что... Что здесь было? — спрашиваю, отводя руку со стаканом. Она прячет глаза.

— Я оставлю воду, пойду принесу кувшин. А ты пей, пей...

— Мама!.. — ловлю ее руку. С силой, какая осталась, сжимаю, — скажи... Невеста Джардино... Я ее... Что я с ней сделал?

— Ничего ты ей не сделал такого, Максим, чего бы они не заслужили.

— Мама!!! — приподнимаюсь на локте, из груди вырываются хрипы. — Прошу, скажи! Я ее... изнасиловал?

Она поворачивается. Медленно. В глазах горит незнакомый блеск.

— Ты отомстил за смерть своего отца, Максим.

Упираюсь затылком в подушку. Рычу бессвязно.

Блядь.

Катя.

Дон Марко сказал, что я сорвался и перестал себя контролировать. Доктор сказал, что я был под воздействием сильнодействующего препарата. Мать только что подтвердила. Значит все, что подкидывало мне подсознание — ебаная реальность.

Я вернулся из ада, чтобы отомстить. А получил по ебалу от своих же чувств.

Я готов переломать собственные руки за то, они ее держали. Готов перебить прикладом сам себе пальцы за то, что они ее трогали.

Готов сука член себе отрезать за то, что в нее его пихал. И язык тоже.

Но больше всего меня другое мучает.

Как так получилось?

Я ни за что бы просто так не стал этого делать. Даже если бы меня пытали. Даже если бы меня блядь на ремни живьем резали, я бы ее не тронул.

Я ее любил. Даже когда оказалось, что она из Джардино. Из стаи, которую я всегда мечтал порвать в клочья.

Когда узнал, что она из них, неделю в себя прийти не мог. Ломало так, будто под обстрел попал. Потому что как жить, если она враг? Как ее вычеркнуть?

А никак.

Вот и не вычеркнул. Просто спрятал глубже.

А теперь что — вытащил и трахнул? Или я должен был ее убить?

Ебаный пиздец.

Может, мне просто снесло крышу? Наркотик, жара, контузия. Вот и ебануло. Лучше бы я сдох от этого коктейля.

Если она меня узнала, все, это конец.

Если не узнала, еще хуже. Потому что я буду помнить. И мне с этим жить.

Хотя жить ли? Вопрос. Насчет меня можно подумать. А вот те, кто это организовал, точно смертники.

Голова все еще гудит, но теперь в ней появляются связные мысли.

Как Катя вообще здесь оказалась? Кто ее выбрал на роль невесты Энцо? Зачем? Что она здесь делала? Она ведь жила в другой стране. Училась. Там у нее все друзья, настоящая родня, она сама рассказывала.

Как Джардино ее уговорили? Они ее заставили? Угрожали? Купили? Или вынудили?

Мы планировали засаду. Но не на нее же. Крестный бы не стал. Он знал, что я...

Нет, он не знал.

Никто не знал. Я даже себе в этом не признавался.

Сажусь на кровати. Шатает, но терпимо. Я должен выяснить, чем я был заряжен, пока в крови остались следы.

Если это подстава, то мне никто не скажет результаты анализа. Значит, надо узнать самому.

Телефон. Где, блядь, телефон?

Нахожу его под подушкой. Батарея мигает, но сигнал ловит. Нахожу нужный контакт — Лука, бывший однокурсник по военной школе. Сейчас работает в частной лаборатории. Отвечает сразу.

— Лука, это я. Срочно нужен анализ крови.

— Ты живой вообще? У тебя голос как у зомби.

— Я в говно. Мне кажется, меня чем-то накачали. Очень херово. Голова не моя.

— А почему у меня? По месту сдай.

— Не могу у нас. В Палермо меня узнают. Надо подальше.

— Можешь доехать до Термини-Имерезе?

— Смогу.

— Жду через два часа. Я в клинике у знакомых, подменяю.

— Лука, никому ни слова.

— Договорились, жду.

Кладу трубку. Пальцы подрагивают. Жар все еще поднимается изнутри. Но теперь к жару примешивается ярость. И страх.

Как я смогу смотреть ей в глаза?

Если Катю определили в невесты к Энцо, значит, ее втянули в игру. Ее использовали свои же, теперь она в опасности.

И еще. Я влюбился в девчонку, которая изначально должна была стать мишенью. Остался вопрос, кем должен был стать я.

Или кем стал.