Порочная красавица

Глава четырнадцатая

Виктория

Меня будит то, что кто-то стучит мне по лбу. Когда я приоткрываю глаза, то вижу, что рядом с моей кроватью стоит Табби с дымящейся кружкой кофе в руках и ухмыляется.

Она весело говорит: — Вот зрелище, которое я никогда не думала увидеть: Малефисента поменялась местами со Спящей Красавицей.

Я ворчу: — Уходи.

— Уже почти десять часов, босс.

— Может быть, мне нужен выходной.

— Ты не берешь выходных.

— Может быть, я больна.

— Пф. Ты никогда не болеешь. Кроме того, я знаю, чем ты занималась прошлой ночью. Ужин, танцы и романтическая прогулка по Центральному парку с человеком, которому ты поклялась отомстить. — Она кудахчет, как курица. — Неудивительно, что ты так устала. Все эти злодеяния, должно быть, утомительны.

Недовольная, с затуманенными глазами, я сажусь на кровати и беру кофе из ее рук. Он крепкий и черный, именно такой, как я люблю.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты не прикрепляла к моим туфлям GPS-навигатор.

Табби морщит нос.

— Я хакер, босс, а не Джейсон Борн.

— Тогда откуда ты знаешь, что я делала прошлой ночью?

— Ну, если хочешь знать, за тобой все это время следил TMZ.

Когда я чуть не подавилась своим кофе, она спокойно добавила: — Но не волнуйся. Когда я получила запрос на твое имя с их серверов, я вывела из строя их систему и повредила около пятидесяти терабайт данных, так что эта история канула в Лету. Как и многие другие.

— О, Хорошая работа. Но у фотографа все еще…

— Нет, не осталось. — Ее улыбка похожа на улыбку сфинкса.

Я смотрю на нее, моргая от яркого света, льющегося из окон спальни.

— Как?

Табби поджимает губы. Через мгновение она говорит: — Ты знаете, как в «Карточном домике», когда президент Андервуд просит своего приспешника Дуга Стэмпера сделать что-то сомнительное, и тот соглашается, а потом президент спрашивает, сделано ли дело, и Стэмпер отвечает «да», а президент хочет подробностей, и Стэмпер говорит что-то вроде того, что лучше бы ему не знать на случай, если потом возникнут какие-то юридические последствия? То есть президент может утверждать, что ничего не знает, потому что на самом деле он ничего не знает.

— Да?

— Именно так. Тебе правда не стоит знать.

Я делаю глоток кофе, собираясь с мыслями.

— Звучит довольно зловеще.

Она пожимает плечами.

— Просто еще один рабочий день под началом Владычицы Всего Зла.

— Очень смешно. — Я присматриваюсь к тому, что на ней надето. — Боже милостивый, это ботинки Hello Kitty?

Она выставляет стройную ножку, обутую в розовую, как жвачка, туфлю на платформе из какого-то блестящего искусственного материала, сплошь покрытую белыми мультяшными кошками с бантами в волосах, держащими коробки для завтраков.

— Разве они не очаровательны? Я купила их для Hello Kitty Con в ноябре и уже полностью распланировала весь свой наряд.

Я могла бы прожить всю свою жизнь, не зная, что существует съезд, посвященный всему, что связано с Hello Kitty.

— Они, безусловно, прекрасно сочетаются с радужными леггинсами и расшитым пайетками платьем в стиле бэби-долл. Ты выглядишь так, будто готова к карнавалу Electric Daisy.

EDC — это гигантский концерт и фестиваль под открытым небом, на котором любители танцевальной музыки в возрасте от 20 до 30 лет надевают эпатажные костюмы, употребляют наркотики и занимаются сексом на публике. Это ежегодный Вудсток для миллениалов.

Табби смеется, перекидывая свой длинный рыжий хвост через плечо.

— До июня еще далеко, глупышка!

Несомненно, у нее уже есть билеты.

Я свешиваю ноги с кровати, выпиваю остатки кофе и возвращаю Табби пустую кружку.

— Хорошо. Я встала. Что там на повестке дня?

— Еженедельная телефонная конференция с Кэти в половине одиннадцатого; обед с твоим редактором в ресторане Per Se в час; в три часа встреча с твоей пиар-фирмой для обсуждения презентации следующей книги; твой тренер приедет в пять; а Алисса и Дженни назначены ровно на шесть. Но ты же знаешь, что они всегда опаздывают на пятнадцать минут, так что у тебя будет возможность быстро принять душ после ухода Дьюка. Они должны подготовить тебя к отъезду не позднее половины восьмого, так что в восемь ты будешь на месте.

Алисса и Дженни — мастера по прическам и макияжу, к которым я обращаюсь, когда мне нужно выглядеть на все сто для какого-нибудь мероприятия.

— Напомни мне, что сегодня в восемь?

— Коктейльная вечеринка у мэра.

— Черт. Я думала, она была вчера вечером.

— Неужели ты думаешь, я позволила бы тебе вчера вечером шататься по городу с мистером Ничего личного, если бы ты должна была быть у мэра?

Я бормочу: — Я ненавижу его коктейльные вечеринки. Каждый раз, когда его жена напивается, то пытается последовать за мной в туалет, чтобы получить совет, как заставить мужа заняться с ней сексом. Как будто я чертова доктор Рут или что-то в этом роде. И список его гостей — отстой. И в его доме всегда пахнет хот-догами.

— Эта вечеринка тебе понравится.

Убежденность в голосе Табби заставляет меня поднять на нее взгляд.

— Почему ты так думаешь?

На ее лицо возвращается улыбка сфинкса.

— В этом году твой друг мэр пригласил особого гостя.

Я поднимаю голову.

— Который может прощупывать почву, а может и нет, чтобы узнать, какой поддержкой на местном уровне он сможет заручиться для своей предстоящей кампании.

Мои брови приподнимаются.

— Для Конгресса.

Мы пристально смотрим друг на друга. Я говорю: — Серьезно, Вселенная меня любит, что ли?

— А новое платье Armani, которое ты заказала, с порнографическим разрезом сбоку и глубоким вырезом, привезли сегодня утром.

— Это всё равно что стрелять по щенкам в бочке.

Я встаю, потягиваюсь и широко улыбаюсь Табби, мое чувство слабости и беззащитности смыто утренним солнцем.

Я могу это сделать. То, что я чувствую рядом с Паркером, — это просто нервы. Это совершенно нормально — быть выбитой из колеи его появлением в моей жизни, но сейчас мне нужно сосредоточиться на призе и отбросить эти нервы в сторону.

Приободрившись, я направляюсь в ванную. Табби следует за мной по пятам.

— Могу я внести одно крошечное предложение?

— Нет, если это включает в себя попытку отговорить меня от моего плана.

Ее вздох звучит громко и чересчур драматично.

— Нет. Я знаю, что это бесполезно.

— Тогда говори, миньон.

Я выдавливаю каплю зубной пасты на зубную щетку, быстро промываю ее под краном, а затем засовываю в рот и начинаю энергично чистить зубы.

Табби говорит: — Ну, я просто подумала, что, поскольку прошлой ночью между тобой и Паркером было довольно напряженно…

— Откуда ты знаешь, что это было напряженно? — перебиваю я ее. Только звучит это как «Оуа, тыае тыло аяжено?», потому что у меня полон рот пены.

Ее губы кривятся в усмешке.

— Я видела фотографии, сделанные папарацци, босс. Медленные танцы? Уютно устроились под пледами в коляске? Много-много поцелуев во время того и другого? Довольно горячо.

А. Точно. Я плюю в раковину и машу зубной щеткой, показывая, что ей следует продолжать.

— В любом случае, раз уж вчерашний вечер был таким напряженным, может, сегодня тебе стоит немного его подразнить. Просто ради смеха. Разнообразить обстановку.

Я перестаю ополаскивать зубную щетку и смотрю на нее, приподняв брови.

Табби разглядывает свой маникюр, а затем небрежно бросает: — Например, если бы ты пришла к мэру с кавалером.

Я выплевываю остатки зубной пасты в раковину, прополаскиваю рот и заявляю: — Ты, гениальная девочка, стоишь каждого пенни, который я тебе плачу. Кого ты имеешь в виду?

Потому что, конечно же, у нее есть кто-то на примете. Иначе она не упомянула бы об этом.

Когда Табби снова поднимает на меня взгляд, ее зеленые глаза вспыхивают. Она усмехается.

— Лучано Манкари.

Я задыхаюсь от восторга.

— О мой Бог. Ты еще большее зло, чем я!

Она хихикает.

— Я подумала, тебе это понравится.

— Мне это очень нравится! — Я подбегаю к ней и обнимаю. Внезапно мы начинаем маниакально хихикать вместе, как два деспота, замышляющих ядерную войну.

Лучано Манкари пытался уговорить меня пойти с ним на свидание в течение шести месяцев, с тех пор как я познакомилась с ним на званом ужине, устроенном нашим общим другом. Он невероятно красив, итальянец и — что самое главное — чрезвычайно успешен.

У него даже есть собственное телешоу: «Ешь с Манкари».

Он знаменитый шеф-повар.

У него также есть эго размером с Канаду, IQ размером с блоху и глаза, которые можно было бы назвать блуждающими, только это было бы все равно что назвать Годзиллу милой маленькой ящерицей. Ни один человек с вагиной не устоит перед его похотливым взглядом.

Однако он держит руки при себе. Ему просто нравится смотреть.

И смотреть.

И смотреть.

Неважно. Я не ищу мужа или даже любовника. Я просто хочу пощеголять с ним под руку несколько часов, чтобы позлить Паркера. Ничто так не мотивирует мужчину, как мысль о том, что на его территорию посягает чужой.

Табби разворачивается и уходит, бросив через плечо: — Я наберу ему. Позвоню тебе, когда он будет на связи.

— Подожди, еще кое-что.

Она оборачивается.

— Попробуй узнать что-нибудь о девушке, с которой встречался Паркер и которая покончила с собой.

Она морщится.

— Что за черт?

— Да, я сама не знаю. Он упомянул об этом вчера вечером. Может быть, это что-то, что я смогу использовать.

Табита пожимает плечами.

— Хорошо. Я добавлю это в свой список хаоса.

— Ты просто куколка.

После того, как она уходит, я снимаю пижаму, включаю душ и встаю под горячие струи, улыбаясь про себя и насвистывая веселую мелодию.

Я действительно с нетерпением жду сегодняшнего вечера.

Девять с половиной часов спустя, принаряженная, я переступаю порог высоких стеклянных дверей вестибюля моего дома. На другой стороне подъездной дорожки стоит Лучано, прислонившись к задней дверце смехотворно длинного лимузина, и курит сигарету. Он оглядывает меня с ног до головы, не торопясь, его взгляд цепляется за каждый изгиб моего тела, а затем щелчком выбрасывает сигарету. Улыбаясь, он протягивает руку.

— Buonasera, belíssima²⁵.

Я медленно подхожу к нему, покачивая бедрами. Платье от Armani за пять тысяч долларов с таким высоким разрезом, что это больше похоже на открытое приглашение взглянуть на мои женские прелести, сидит как влитое.

— Привет, Лучано, — мурлычу я. — Как приятно видеть тебя снова.

Разглядывая одним глазом мое декольте, а другим — ноги, он целует мне руку. Я стараюсь не давиться. Когда Лучано выпрямляется, его темные глаза полуприкрыты, как будто он уже трахает меня. Он говорит что-то по-итальянски, что звучит подозрительно непристойно, но я не говорю на этом языке, поэтому не могу быть уверена. Я просто улыбаюсь и позволяю ему помочь мне сесть в лимузин.

Лучано садится рядом со мной на широкое кожаное сиденье, водитель закрывает дверцу, и мы трогаемся с места. Затем он поворачивается ко мне и говорит на своем формальном, с акцентом, слегка неправильном английском, который так нравится многим женщинам: — Я очень рад, что ты наконец решила принять мое предложение о свидании, мисс Виктория. Ты всегда казалась мне очень красивой женщиной.

Оу. Это было довольно мило. Жаль, что я его терпеть не могу.

— Спасибо тебе, Лучано…

— Пожалуйста. — Он касается моей руки. — Зови меня Лаки. Это будет ближе к реальности, не так ли?

Нет. Это больше похоже на персонажа романа Джеки Коллинз²⁶.

Я улыбаюсь.

— Конечно.

Его взгляд опускается на его руку на моей руке, затем перемещается на мои скрещенные ноги, эффектно выставленные напоказ благодаря огромному разрезу сбоку. Он складывает руки на коленях, но не перестает смотреть на мои ноги, что дает мне достаточно времени, чтобы изучить его.

Лучано классически красив: идеальный нос, пухлые губы, густые темные волосы, зачесанные назад. У него безупречная кожа цвета макиато из Starbucks. Он держится непринужденно, в красивом черном костюме, сшитом на заказ, как будто родился в нем, как во второй коже.

Он очень красив, и при этом совершенно не вдохновляет.

Я прекрасно помню это выражение его лица. Оно выражает легкую незаинтересованность, даже когда он внимательно смотрит на что-то, например на мои ноги. Как будто его разум постоянно находится на грани сна. С ним невозможно сблизиться, потому что, как однажды сказала Гертруда Стайн, «там ничего нет».

Он пустой.

Лучано идеально создан для телевидения, снаружи весь яркий и блестящий, а внутри — тончайший, как паутинка. «Только шипение и никакого бифштекса», как выразился бы мой отец.

По сравнению с этим Паркер Максвелл — это чертово филе-миньон.

Эта мысль заставляет меня усмехнуться. Лучано поднимает на меня взгляд. Между его скульптурными бровями появляется морщинка.

— Ты находишь меня смешным, мисс Виктория?

— О, нет, Лаки, вовсе нет! Я как раз думала о твоем шоу на прошлой неделе. Та женщина, которую ты пригласил из зала, чтобы она помогла тебе с соусом Болоньезе, была такой милой. Я думала, она упадет в обморок, стоя так близко к тебе!

Он удивлен и доволен. Я вижу это по выражению его лица.

— Ты смотришь мое шоу?

Я притворяюсь удивленной.

— Я никогда не пропускаю его! Это мое любимое шоу! — Я добавляю доверительным шепотом: — Это намного лучше, чем у Эмерила.

Я хлопаю ресницами, глядя на него. Лучано лучезарно улыбается мне в ответ. И мы отправляемся.

Я никогда не смотрела его шоу. Табби дала мне версию с краткими примечаниями, пока я делала прическу, чтобы мне было о чем с ним поговорить. Я знала, что это будет выигрышная тема.

Лучано уверенно говорит: — Certo²⁷. Это потому, что он американец, не так ли? С Юга — расист. — Он делает один из тех пренебрежительных жестов рукой, которые самодовольные европейцы делают, когда имеют в виду американцев. — Готовит этих отвратительных раков из болот. Я не могу понять, как кто-то может думать, что это настоящая еда. Estúpido²⁸.

Ярость взрывается во мне, как пушечное ядро. Я чуть не проглатываю язык.

Первое: так получилось, что я люблю раков. Я выросла, питаясь ими. Моя мать, благослови господь ее сердце, не очень хорошо готовит, но она обходилась тем, что было в наличии и что мы могли себе позволить. У нас на участке в пруду стояли проволочные воронкообразные ловушки, а летом почти каждые выходные варили раков.

Второе: я презираю предположение, что быть с Юга — значит быть расистом. Расизм заключается не в том, где ты родился. Все дело в том, насколько маленькое у тебя сердце.

Третье: он понятия не имеет — и ему не пришло в голову спросить, — с Юга ли я и люблю ли я раков. Вдобавок ко всему, он оскорбил мою страну. Или мою национальность. По крайней мере, мою национальную гордость.

Если у меня сегодня будет возможность, я сделаю ему подножку и заставлю упасть на его красивое лицо.

Я одариваю Лучано своей самой обаятельной улыбкой.

— О, Лаки, ты такой умный. И мне так повезло, что я из страны, которая не заботится о таких глупых вещах, как экономическая стабильность и права женщин!

Он смотрит на меня так, словно у меня в голове светит солнце.

— Да, — выдыхает он, широко раскрыв глаза, — это то, что я говорю все время! — Его взгляд становится серьезным. — Ты очень умна для женщины.

Я уверена, что моя улыбка убила бы более умного мужчину. Он же просто принимает это как должное и похлопывает меня по руке, как будто я умственно отсталый слуга, который только что сказал что-то удивительно проницательное.

Я издаю звук, который должен был быть обычным смехом, но вместо этого звучит так, как будто меня тошнит. Обеспокоенный, Лучано наливает мне бокал шампанского из охлажденной бутылки во встроенном баре с одной стороны лимузина. Он протягивает его мне, и я проглатываю его.

Это будет долгая ночь.

Допив шампанское, я возвращаю ему бокал.

— Еще? — спрашивает он.

Я киваю.

— Я люблю шампанское. Единственное, что я люблю больше шампанского, — это лимончелло.

По правде говоря, я не люблю шампанское и лимончелло, но все, что я до сих пор говорила Лучано, было ложью, начиная с «Как приятно снова тебя видеть», так что я просто плыву по течению. Я уже не помню, на какой лжи я сейчас — восьмой или девятой. Было бы забавно попытаться сосчитать.

По крайней мере, это будет интересно, чего я не могу сказать о моем спутнике.

Лучано щелкает пальцами.

— О! Fantastico! Я сам готовлю лимончелло! Ты придешь в мой ресторан после коктейльной вечеринки и попробуешь его.

Последнюю часть он произносит так, словно это королевский указ. Очевидно, я не имею права голоса в этом вопросе. Интересно, как у этого мужчины вообще получается встречаться по-настоящему.

Остаток поездки я провожу, слушая, как Лучано подробно рассказывает о процессе приготовления лимончелло, который так же захватывающ, как наблюдение за высыханием краски. К тому времени, как мы подъезжаем к дому мэра, мои глаза почти слипаются от скуки. Я благодарно улыбаюсь водителю, который помогает мне выйти из машины с ухмылкой, намекающей на то, что он того же мнения о своем работодателе, что и я. Затем я беру Лучано под руку и поднимаюсь по величественной мраморной лестнице, ведущей к входной двери мэра.

А у входной двери стоит не кто иной, как сам el diablo, по-хозяйски обнимающий за плечи великолепную молодую женщину.