После развода. А потом он вернулся

19

Наташа остаётся у меня на ночь.

Отказывается уходить, боится, что стоит ей закрыть за собой дверь — и я тут же рассыплюсь, как карточный домик. Она даже не пытается это скрыть: ходит за мной, постоянно предлагает травяной чай, заглядывает мне в лицо, спрашивает, точно ли со мной всё хорошо.

Я благодарна ей за поддержку, правда. Но на самом деле я в порядке. Чувствую себя на удивление спокойно.

Если во мне и есть какие-то чувства, то это не боль и не ярость, а тихое, почти отстранённое сожаление. Сожаление о том, что если Андрей говорит правду — а это большое «если», — если он действительно что-то ко мне чувствует, то почему не задумался об этом раньше? Почему осознание пришло только тогда, когда всё уже разрушено?

Скорее всего, конечно, он врёт. Я слишком хорошо его знаю, чтобы верить во внезапное эмоциональное просветление. Но если вдруг не врёт, тогда это особенно печально. Потому что если бы он не исключил меня из своей жизни в тот момент, когда узнал о сыне, то, возможно, всё обернулось бы по-другому. Если бы он признался, что изменил мне перед тем, как мы поженились, но сожалеет об этом и любит меня, то…

Я не знаю, как бы всё сложилось, но, возможно, однажды я смогла бы его простить.

Мы могли бы остаться семьёй. Ребёнок, которого я ношу, родился бы в доме, где живут оба родителя. Андрей виделся бы со своим первым сыном, я бы этому не препятствовала.

Так что да, всё могло быть иначе, потому что я и правда любила Андрея. Любила по-настоящему, без расчёта, без оглядки.

Однако я никогда — никогда — не смогу вернуться к мужчине, который так со мной поступил. Здесь даже не нужен длинный список причин. Это просто точка.

Утром Наташа наконец убеждается, что со мной действительно всё в порядке. Мы завтракаем вместе, она всё ещё внимательно смотрит на меня, будто ищет трещины между улыбками и словами, но не находит. После завтрака она уезжает домой, напоследок крепко меня обнимает и обещает звонить каждый день.

А я остаюсь одна, и одиночество меня не пугает. Оно желанное, свободное от лжи и от нелюбви, ставшей привычкой.

Я работаю. На меня спихнули всякую бумажную волокиту, чтобы я могла этим заниматься из дома. Я не возражаю, наоборот, только рада. В такую жару тащиться на работу не хочется.

В свободное время потихоньку планирую детскую и навожу порядок в доме. Честно говоря, когда вначале я думала, что здесь нужен только косметический ремонт, это было потому, что я настолько влюбилась в дом, что смотрела на него через розовые очки. А чем дольше я здесь живу и чем внимательнее приглядываюсь, тем больше проблем замечаю.

Однако всему своё время. Главное — обустроить всё необходимое для малыша. А потом, шаг за шагом, я буду перестраивать дом так, как захочу. В этом есть своя прелесть. Если уж всё менять капитально, то можно позволить себе мечтать напропалую: сделать гостиную побольше, объединить её с кухней и обустроить уютный детский уголок, чтобы ребёнок всегда был рядом, на виду, в центре жизни, а не в детской.

Я потихоньку записываю идеи, делаю наброски, выбираю мебель, обои, ковры. Захожу в сетевые магазины, заказываю самое необходимое. В детской нужно поменять ковёр, покрасить стены, заменить окно, повесить новые занавески, купить кроватку, комод…

Вроде как большой список, однако каждая мелочь, каждый пункт приносит мне неожиданное, почти детское удовольствие. Я впервые за долгое время делаю что-то не «правильно», не «как мы запланировали» и не «как у других», а по-своему желанию.

Я измеряю оконный проём для занавесей, когда раздаётся стук в дверь. Громкий, резкий, настойчивый. Будто кто-то изо всех сил барабанит в дверь кулаками, не сомневаясь, что ему обязаны тотчас открыть.

Выглядываю в окно и вижу мальчишку лет восьми, может, чуть меньше. Он стоит перед домом, подпрыгивая на месте от нетерпения, потом снова стучит в дверь. В туалет, что ли, хочет?

Выхожу в прихожую, открываю дверь. Он влетает внутрь, чуть не сбивая меня с ног.

— Всё, АнаСлавна. Я больше не хочу с ним жить! — кричит на бегу, направляясь прямиком в гостиную. Он явно здесь не первый раз.

В дверях гостиной он останавливается, почёсывает затылок.

— А вы чего, ремонт сделали? — Оборачивается и удивлённо поднимает брови. — Вы не АнаСлавна, — припечатывает.

Полагаю, что под «АнаСлавной» он имеет в виду Анну Вячеславовну — пожилую женщину, у которой я купила этот дом и которая переехала к дочери, чтобы помогать с внуками.

— Меня зовут Мила, я купила дом у Анны Вячеславовны.

Мальчик смотрит на меня с сомнением. Потом медленно оглядывает гостиную, словно пытаясь оценить перемены. Полагаю, они кажутся ему приемлемыми, потому что, пожав плечами, он плюхается на диван.

— Я Тёма, — заявляет, как будто это объясняет его вторжение.

Захожу в гостиную, останавливаюсь напротив него.

— Откуда ты примчался, Тёма?

— Оттуда! — Показывает в направлении дома на другой стороне улицы.

Мне казалось, там никто не живёт. Наташа парковала машину прямо у них перед домом. Видимо, они недавно вернулись домой.

— Объяснишь мне, что случилось? — спрашиваю мягко.

— Я жаловался на моего дядю, Макара. Он вечно меня достаёт, — огрызается мальчишка.

Вот только этого мне сейчас и не хватало. Вчера подумывала вызвать полицию, если Андрей откажется уходить, а сегодня, возможно, придётся разбираться с дядей Макаром.

— Объяснишь, что ты имеешь в виду? Как он тебя достаёт?

— Заставляет меня убирать в моей комнате, — рычит Тёма сквозь зубы. — Он говорит, что вещи должны лежать на своих местах. А они и лежат на своих местах, только на полу! Если я уберу их в шкаф, то как потом найду? Если я знаю, где они лежат на полу, значит, там их место! — Всплескивает руками. — А в шкафу ничего не найти. Дядя велел мне убраться, а теперь заставляет есть суп. Жидкий. Я не люблю жидкую еду. — Тёма выпучивает глаза и делает паузу, словно даёт мне время осознать масштаб его жизненной трагедии.

— А разве суп бывает твёрдым? — задаю, как мне кажется, вполне логичный вопрос, однако мой неожиданный гость только фыркает и закатывает глаза.

— Должен быть кашицей, а этот суп совсем бе-е-е… — Высовывает язык. — И в нём всякое плавает.

— Что в нём плавает?

— Цветная капуста и горошек! — Таким страшным голосом обычно говорят слово «зомби». — А ещё дядя говорит, что макароны с кетчупом — это не еда. Как это не еда? Пусть в магазине проверит, там на макаронах написано: еда. И на кетчупе тоже. — Скрещивает руки на груди и добавляет, уже совсем мрачно: — А потом дядя сказал, что если я не буду нормально есть, он заберёт планшет. Это вообще-то шантаж, я в интернете читал. Раньше Макар был крутым дядей, а теперь стал душным.

Какое-то время Тёма смотрит на меня, оценивая произведённый эффект, потом говорит с вызовом.

— АнаСлавна давала мне печенье и конфеты. Сколько хочу. Дядя говорит, что сладкое вредно, но это неправда. АнаСлавна давала мне конфеты и печенье и говорила: «На здоровье!», а значит, они полезны.

Понемногу картина начинает проясняться. Я с трудом сдерживаю улыбку, невольно проникаюсь симпатией к мальчику. Сомневаюсь, что полиция сможет помочь Тёме в его борьбе с «душным» дядей. Это явно не тот случай, ради которого вызывают экстренные службы. И теперь понятно, почему Тёма прибежал в этот дом: здесь его кормили запрещёнными сладостями. Осталось только вернуть его дяде и убедиться, что у них всё хорошо.