После развода. Слепая любовь генерала

Глава 11

Лучше бы я не говорила.

Дочь замкнулась в себе. Наш прекрасный обед пошел насмарку.

Я вижу, как слезы катятся по ее лицу, и ничего не могу сделать.

И самое обидное, что я себя чувствую виноватой! Себя!

Это я не смогла мужа удержать!

Я не смогла сделать так, чтобы у него даже мысли не возникло идти налево!

Я оказалась той женой, от которой гуляют.

Невыносимо.

Понимаю, что не должна винить себя, но виню.

— Мам… за что он так с тобой, а?

Плечами пожимаю.

— Дочь, так бывает.

— Не бывает, мам! Ну, не бывает! Не у такой пары, как ваша! Вы же… вы примером для нас с братом были всегда! Ваша любовь, ваша верность! Сколько вы пережили…

— Всё когда-то заканчивается…

— Мам, ну что ты такое говоришь? Ну, мам? Я не знаю… я убью ее, просто вот возьму и…

— Вик… а что ее-то? Ну, понятно, она хвостом перед отцом крутила, тело молодое выставляла напоказ, но так ведь она-то клятв никаких не давала?

— Мам, ну что ты говоришь?

— То. Она могла хоть голой перед ним выступать. Он должен был держаться, понимаешь, он!

Не успеваю договорить, слышу шум отворяющейся двери.

Сердце ходуном ходит.

Голова кружится.

Сейчас вот совсем не время ему с дочкой видеться.

Но… что поделать?

Хорошо еще сын в Москве… Не представляю, что было бы с Алексеем, он вообще мой мальчик, всегда был больше мамин, чем папин, хотя никакой “маминой корзиночкой” его называть нельзя. Но всё-таки.

Смотрю на дочь, которая губу закусывает, злые слезы вытирает.

— Не надо, Вик, пожалуйста.

— Нет уж, мам…

— Вика, я прошу, ради меня!

— Мам!

— О… девочки… как вкусно пахнет у вас.

— А что, там, откуда ты пришел, не так вкусно пахнет, товарищ генерал? — Дочь встает за стул, смотрит с вызовом.

— Вика…

— Я, пап, двадцать лет Вика! Ну, хорошо, что Алиной не назвал.

— Всё ясно… — голову опускает, а я…

Мне почему-то так жалко его!

Дурак!

Ой, дурак!

Натворил делов… Как теперь расхлебывать?

Я-то… я, может, прощу и отпущу, катись на четыре стороны. А дети?

— Мне пройти хоть в свой пока еще дом можно?

— Почему пока еще? Дом твой, это нас, небось, твоя молодуха попросит на выход. Квартира-то служебная…

— Дочь, не надо так…

— А как надо, пап? Как надо? Как ты мог, ты…

Она не выдерживает. Слезы градом, на лице гримаса отчаяния.

— Я же так тебя любила, пап! Я же… боготворила тебя! Ты образец был, всего! Чести, достоинства, мудрости, силы… Я мужа себе такого же искала, хотела… Выбирала, выбирала, а с тобой никто и рядом не стоял!

— Вика… — Голос у Матвея хриплый, севший, и сам он… таким помятым выглядит… Что ж… ночевки в кабинете, видать, не слишком удобные? Что у них там было? Потрахушки на диване? Если видели, как Алина ненаглядная из его кабинета выпорхнула?

Выпорхнула… Значит… было?

Ой, дура ты, Лёля, дура! Наивно верила в то, что ничего не было, да?

А все говорят, что было.

Все знают.

А ты…

А мне всё равно.

Пусть было, пусть.

Пусть уходит. Пусть катится. Пусть будет счастлив!

Я проживу как-нибудь.

Ничего… что тут мне уже осталось? Скоро сорок пять, баба ягодка опять, там внуки пойдут, буду нянчить.

Проживу без мужика.

Без любви…

Без мужика-то бы я, быть может, и не осталась бы.

Вот только…

Не могу я так.

Как наши девчонки в отделении говорят, те, кто помоложе, мол, для себя, “для здоровья”. Разве это может быть просто “для здоровья”?

Нет… Никак…

— Ладно, мам, я пойду.

— Ты не поела ничего.

— Кусок в горло не лезет.

— С собой забери.

— Не надо…

— Забери, я положу.

— Ну, хорошо…

— Вика… — Матвей снова обращается к дочери, но она его игнорирует, обнимает меня. Шепчет на ухо:

— Я мамочка, тебя очень люблю! Держись! Помни, что я у тебя есть!

— Спасибо, родная, спасибо…

Нахожу контейнеры для еды, у меня их всегда с запасом, и Матвею с собой часто готовлю, и сама иногда беру, и дети, когда приезжают — им тоже с собой что-то передаешь. Накладываю салат, мясо.

Обидно, что почти не посидели с дочкой.

Я же и о ее жизни хотела поговорить, вроде бы у нее там парень наметился какой-то, обещала рассказать, и вот…

Вика уходит, дверь закрываю.

Накрывает меня опять.

Боль такая по всему телу. Словно я растворяюсь, рассыпаюсь, как замок из песка, меня словно по жизни развеивает, как по ветру.

В никуда…

В пустоту.

Неожиданно на плечи ложатся знакомые сильные руки.

Захватывают, прижимая к груди, пытаюсь вырваться, но тщетно.

— Лёля… Лёлька… прости меня, старого дурака, прости… не было там ничего и нет. И не будет! Так, блажь, дурь… не знаю… Седина, мать ее ети, в бороду!

— Пусти, пусти, Матвей, не надо!

— Надо… Надо, Лёля… если бы ты знала, как мне надо! Я… я же всё… я всё решил! Простишь меня или нет, но я только твоим буду. Не готов по-другому, понимаешь? Не хочу!

— Она ребенка ждет!

— Она тебя обманула, не было у нас ничего!

— Она сегодня из твоего кабинета вышла, Сафонов, ее видели, уже весь городок знает.

— Лёль… ничего не было, клянусь, я тебя… только с тобой, понимаешь! Напился я, всю ночь в бреду — ты, ты, ты… Ну прости меня, сдурковал, с кем не бывает…

— С верными, Матвей, не бывает. С настоящими.

— А я тебе не настоящий?

Он резко меня разворачивает, глаза яростью горят, решимостью, дергает меня на себя, сильнее прижимая, голову опускает.

Он высокий у меня, почти на голову выше, мне всегда нравилось, что он такой большой, я по сравнению с ним кроха, и широкий в плечах, раскачанный, в зал постоянно ходит, форму держит. Вот и клюют всякие на эту форму.

— Пусти… — говорю осипшим голосом, а он… в губы впивается, хватает меня, тащит на кровать. Я вырываюсь. Царапаю его, кусать пытаюсь, не представляю, что сейчас будет.

Страшно мне, страшно, что он может взять вот так… силой!

Но тело… тело плавится от знакомых рук, от аромата, телу всё равно, что он там вычудил, тело любви его хочет, оно к любви привычно, ему надо. Оно словно в агонии бьется, требуя у меня — возьми, возьми от него всё, пусть в последний раз, но сделай это! Пожалуйста, сделай, пожалуйста, Матвей, боже…

Не понимаю, что сама, как в бреду, повторяю эти слова, еще и еще, прошу, хочу, горю…

Чувствую его везде. Так привычно и так по-новому! Жадно, с какой-то сумасшедшей потребностью друг в друге. Точно чувствуя, что это в последний раз! Что, как сегодня, больше не будет никогда. Дико, по-животному страстно, остро, цепляясь друг за друга в каком-то безумии оргазменной агонии.

Никогда, кажется, он не был таким неистовым. И я ему под стать.

Я тоже такой не была. Жданой, жаждущей, берущей свое, дикой, как тигрица. Страстной, открытой, принимающей всё то, что он мне дает.

Любящей!

Из последних сил любящей…

Понимающей где-то на окраине сознания, что это всё. Финал.

Моя лебединая песня.

Гимн любви…

Я помню, как слушала с нашей преподавательницей по английскому и французскому в школе пластинку Эдит Пиаф… Как давно это было, но я помню…

Le ciel bleu sur nous peut s'effrondrer

Et la terre peut bien s'écrouler

Peu m'importe si tu m'aimes

Je me fous du monde entier

Tant que l'amour inondera mes matins

Tant que mon corps frémira sous tes mains

Peu m'importent les problèmes

Mon amour, puisque tu m'aimes…

Такие невероятно точные, верные слова:

Пусть разверзнется небо над нами,

Пусть исчезнет земля под ногами –

Ничего. Ведь когда меня любят,

Мне весь мир безразличен будет.

Мне любовь весь мой день освещает,

Я в объятьях твоих замираю,

Все проблемы и беды терпимы,

Пока ты меня любишь, любимый…

Именно так. Пока ты меня любишь, любимый… Пока любишь…

Но он уже не любит. Я это знаю.

И я не могу с этим жить.

Кричу, плачу, в какой-то невероятной феерии финала, раскрываюсь, отдаюсь, тело выгибая, к нему ближе, к нему, навсегда, в последний раз, никогда…

— Любимая, Лёля… Любимая моя… Моя единственная, слышишь? Ты, только ты, больше никого, никогда… Ты одна…

Одна.

Утром, когда он еще спит, тихо выкатываю чемодан, заказываю такси, уезжаю.

Так надо. Надо мне. Пишу дочери, прошу не беспокоиться и дать мне время. Неделю, или две. Беру с нее слово, что она не сделает ничего дурного ни отцу, ни его пассии. Сыну пишу, что улетела отдыхать.

И на самом деле лечу. Лечу на Байкал. Давно мечтала, а тут и билет был последний, недорогой.

Две недели живу там. Беру экскурсии, наслаждаюсь природой. Учусь медитации, знакомлюсь с новыми людьми, провожу время весело, даже на дискотеку хожу, танцую, комплименты получаю от мужчин, и мне не зазорно это. Живу на полную катушку.

Почему-то мысль в голове постоянно — как в последний раз, Лёля, как в последний.

Наверное. Решаю остаться еще на недельку, с работой всё уладила, отпуск у меня большой, решила выбрать дни, которые не выбрала.

А к финалу третьей недели узнаю то, что полностью переворачивает мою жизнь.