После развода. Слепая любовь генерала

Глава 29

Сафонов

— Ну, здравствуйте, Лариса Михайловна… — не могу сдержаться, не могу не сказать вот так.

Моя обманщица, моя хитрая лиса. Думала, что сможет провести своего генерала!

Что ж… Почти провела.

Почти…

Нет, я сразу почувствовал. От первого прикосновения ток был по всему телу. Мурашки. И боль…

Боль не физическая.

Душевная боль.

Не призналась.

Тайком пришла.

Не захотела открыто прийти, бросить мне в лицо, что я подлец, негодяй, предатель, а она всё равно мне поможет.

Потому что она настоящая.

Настоящая женщина.

Настоящая офицерская жена.

Мать настоящая.

Своей матери я не решился правду сказать. Попросил Халка, Миронова, к ней съездить, сказать, что я на учениях. Она злилась на меня за то, что я не приезжаю. А я не мог. Еще когда мог физически — не мог морально. После того, что она про Лёлю говорила. Халк похлопотал, отвели мать в санаторий хороший. Месяц пробыла в Кисловодске, пока я… Пока я медленно умирал в клинике.

Да, жить не хотел. Ничего не хотел.

А потом…

Руки ее почувствовал.

Простила?

Нет.

Не простила.

Если бы простила — пришла бы открыто.

Или…

Жалела меня?

Нет. И не жалела.

Не было в ней жалости.

Любовь была.

Такая… вселенская любовь. Неистребимая.

Это мы, мужики, не сразу понимаем.

Нам для этого не хватает мозгов.

Они у нас под другое совсем заточены.

А девочки… девочки знают.

Это дар свыше.

И он выше всего.

Выше измен. Выше подлости.

Есть такой дар.

Любить.

Она потому не сказала, что боялась.

Боялась, что я ее прогоню. Не потому, что не захочу любви. Потому что не захочу жалости.

Такая вот девочка Лёля.

Женщина. Мать…

Смешно было. Такая конспирация! Вселенская!

И санаторий-то пытались от меня скрыть. И доктора-то из госпиталя привезли. Богданов мужик идейный, сильный. Он тоже был там. Он тоже знает цену жизни. И любви тоже.

Я знал, что от него жена молодая любимая сбежала. Так тоже бывает.

Выходила замуж за блестящего военврача, который в Москве, в госпитале Бурденко, заведующий отделением был. Красавец. Ловелас. Из хорошей династии. Не бедный, помимо врачебной практики еще какие-то способы лечения запатентовал, отчисления имел большие.

А потом что-то у него случилось и он поехал с нами на передовую. Захотел посмотреть, откуда к нему в госпиталь такое “мясо” поставляют. Что происходит. Почему нельзя сразу, в военном госпитале, сделать то, что он уже не в силах сделать в Москве, когда упущено время.

А жена решила, что он сошел с ума. И как раз вовремя подсуетился кто-то из коллег, подсидел Богданова и жену увел.

Это он мне всё сам рассказал. Когда я лежал у него на руках, обгоревший, слепой, мертвый почти. Мне повезло, что в то время, когда меня подорвали, Богдан как раз был в столице и я попал к нему.

Нет, тогда я думал, что ни хрена мне не повезло. Потому что я знал — Богдан на ноги поставит. А я не хотел.

Жить не хотел.

А когда почувствовал руки…

Значит, Богданов решил ее к моему выздоровлению подключить?

Это потом я узнал — ни фига.

Это она!

Лёля!

Лёлька моя всё сделала.

Узнала, что я лежу, услышала, пришла. И собрала всех. Консилиум собрала.

Всю эту конспирацию придумала.

Только вот…

Врачи, сестры, физиотерапевты, лаборанты и моя прекрасная массажистка сохраняли тайну.

А вот техничке, которая приходила убирать мою палату, видимо, об этом доложить забыли.

А она меня жалела, думала, что я сплю, и, пока терла пол, про себя рассказывала, всё рассказывала. И про то, какие у меня успехи.

И про то, какая у моей массажистки дочь.

Надя. Наденька. Надюшка.

Надежда.

Первый раз услышал — сердце кольнуло. Дочь!

Это же моя дочь! Моя!

Вспоминал ту нашу ночь. Жадную. Жаркую. Горячую. То, как Лёля мне отдавалась. И как я брал.

Почему я поверил, что с другим была?

Сам не знаю.

Наверное, потому, что смог с другой.

Пусть вот так, нелепо…

Помню, как рассказывал о той ночи. Это мы с пацанами после очередной нашей хулиганской выходки, когда появились у врага в тылу и спутали ему все карты, решили отметить. Хорошо так отметили, душевно. Ну и… под это дело, как водится, разговоры. И у меня, у генерала, язык развязался.

А мне Евсеев и говорит — лукавишь ты, мол, генерал, лукавишь! Нельзя бабу спутать. Даже сильно выпимши если — это он так говорил — “выпимши”. Мол, всё равно ты узнаешь, с кем ты. А я ему ответил — да просто я же хотел быть-то с ней! С Лёлей хотел! Это в подсознании, на подкорке. Если ты ее хочешь. Ты ее и имеешь. Ты внутренним взглядом смотришь. Вот так.

Мистика — не мистика.

Но это было.

И ни себе, ни ей я не соврал.

Но по итогу-то всё равно с другой было. С другой!

Вот.

Мне казалось тогда, что, если я поверю, что Лёля тоже смогла с другим, мне легче будет.

Обман. Ложь.

Не было легче.

Не стало.

Себя обмануть не получилось.

Любимая была мне верна. Вот горькая правда.

И грязью себя облепила, чтобы мне боль причинить. Или наоборот. Чтобы я не чувствовал себя таким уж конченым.

Надежда.

Надя.

Наденька.

Дочь.

Малышка, которую я мечтаю увидеть.

Нет, я и старших хочу увидеть. Именно увидеть.

И доктор мне сказал, что у меня всё хорошо.

Хорошо.

Утром открыл глаза — светло так в комнате, ясно. И потолок белый. А жалюзи голубые на окнах.

А потом я взял и сел.

Руками себя подтянул.

На занятиях-то я давно уже мог и сесть, и даже встать с поддержкой.

И тут… встал.

Опираясь на кровать.

Встал.

Шаг сделал, держась за край койки. Второй.

Потом увидел костыль, схватил. Опора есть. Еще пару шагов бы до уборной, а там ширмочка стоит у двери.

Услышал шаги и встал за ширмочку.

Знал, что это она идет.

Она, моя массажистка. Лариса, черт побери, Михайловна!

Испугалась, что меня нет. Собралась бежать меня искать.

А я тут…

— Здравствуй…

— Матвей…