После развода. Слепая любовь генерала

Глава 10

— Мам, это правда, про папу?

Цепенею. Вот оно. Вот он тот момент, которого я боялась.

Ведь подозревала, что дочь в курсе. Интересно, кто уже донес?

— Что ты слышала? — спрашиваю ровно, за своей стойкостью пряча дрожь.

Спокойно разбираю продукты под внимательным взором дочки.

— Мама… перестань. Давай поговорим.

— Хорошо, давай.

— Мам… мамочка, ты как?

Как я? Что ей сказать? Что тут вообще надо говорить?

— Викуль…

— Мама! — Она подходит, берет меня за руки. — Надо что-то делать.

— Что ты слышала?

— Мам, тебе не надо знать…

— А думаешь, я не знаю? Тогда как она сама… она…

— Что?

— Она сама сюда приходила, — говорю, сглотнув.

У дочки глаза расширяются, она резко отпускает мои руки и начинает по кухне ходить, руку ко лбу прикладывает и сквозь зубы ругает ту девку на все лады.

— Паскуда… тварь… Откуда только такие берутся? Дрянь…

— Вик…

Прикрываю глаза. Мне тяжело это слышать. Тяжело наблюдать, как ребенок проходит вместе со мной уже пройденные круги ада. Страдает вместе со мной. Потому что кому-то захотелось тепленького местечка, а кому-то — молодого, красивого, сочного тела…

— Мам! Надо что-то делать! В конце концов, пойти к руководству. Пусть они проведут с папой беседу, пусть…

Слезы наворачиваются — и у меня, и у нее, раскрываю дочке объятия, а она в них падает, как в детстве, ее плечи начинают содрогаться, а мое намокает от влаги. Мы плачем обе, чувствуя, как рушится наш мир, разлетается на осколки.

И все эти меры, о которых говорит Вика, в сущности, бесполезны.

Простое сотрясание воздуха.

Да! Конечно, мне хочется, чтобы Матвею голову поставили на место!

Да только я понимаю, что ничем это не поможет.

Разве что он в семью вернется, ради сохранения приличий, а на деле будет мечтать о своей юной прелестнице. Не хочу я этого, не хочу. Это меня унизит. Пусть будет с ней… прежнего отношения, доверия всё равно уже не вернуть.

Чувства не выключить, как кран с водой. Не перекрыть их. Не уничтожить.

И что мне делать с моими, я не знаю, не имею ни малейшего понятия.

— Мамочка, прости…

Дочка отстраняется, шмыгая носом, вытирает слезы, опухшая, губы дрожат.

— Я пришла не за этим, мама. Я хочу сказать, что нам надо бороться.

— Не надо, Вик, — говорю твердо, — я не буду унижать себя этой, как ты говоришь, борьбой. Пусть… пусть они будут счастливы.

— Что ты такое говоришь? Как счастливы? А не жирно ей будет, сучке малолетней? Надо ее проучить, чтобы знала свое место!

— И папу проучишь?

— Проучу. Перестану с ним общаться. Скажу, что он для меня умер.

Ее слова ударяют в грудь тараном. Я не думала, что это будет так больно.

В своем горе не осознала, что рушится не только наша пара с Матвеем. Вся семья рушится. Все связи рвутся. Дочь, которая обожала отца, которая всегда ему доверяла, любила, теперь готова встать на мою сторону и отказаться от него.

Готова ли я принять ее дар? Или это жертва?

— Вик… не надо…

— Что, не надо? Пожалеть его? Пусть видит, к чему приводят его действия. Он думал, просто так уйдет к ней — и ничего ему не будет?

— Речь не о том, чтобы его пожалеть, речь о тебе. Ты готова отречься от отца?

— А зачем мне такой отец? Для меня он будто Родину предал, мама. Это как госизмена. Он преступник, и должен быть наказан!

Смотрю на дочь.

Боевая она у меня, истинная дочь своего отца, сильная, стойкая.

И она готова стоять за меня горой.

И в какой-то степени я с ней согласна: человек с таким званием должен оправдывать честь своего мундира. Выполнять свои задачи — да. Но и блюсти честь и достоинство. А не унижать свою семью гульками налево. У всех на виду. Позоря жену и дочь. Заставляя нас стыдливо опускать глаза, ведь его измена и нас запачкала. А мы ни в чем не виноваты!

— Вик, я не знаю, что тебе сказать.

— Мамочка, а ты не говори, давай приготовим салат, ты же купила авокадо?

— Да, моя хорошая, я всё купила.

Продукты разгружаем, моем овощи, я достаю праздничную салатницу, вместе режем салат, готовим мясо.

Дочь включает колонку, играет что-то современное, зажигательное, она подтанцовывает, и я с ней вместе. Аромат креветок и говядины наполняет кухню. Сразу становится уютнее, теплее, что ли…

Настроение улучшается — как хорошо, что дочь рядом!

Вот бы представить, что всё как прежде.

Не было измены, не было предательства, не было молодой наглой девки, которая хвасталась своим будущим ребенком и требовала меня освободить ей место…

Моя злость направлена на нее, и тут же саму обуревает негодование: почему в случае измены всегда обвиняют любовницу?

Да, она влезает в чужую семью, заведомо зная, что заходит на чужую территорию. Но ведь у нее нет никаких обязательств, она свободна и вправе делать что угодно. А вот тот человек, который связан узами брака, он должен пресечь любые поползновения в свою сторону, на корню задавить зарождающиеся отношения, чтобы ничего не случилось.

А Матвей… он этого не сделал… он позволил…

Виноват больше он, чем она, но я всё равно не могу на нее не злиться.

— Мама, я всё же поговорю с ней, — выдает Вика, доедая салат, — сделаю ей внушение. И… к матери ее пойду. Если она еще ничего не знает, то пусть от меня узнает, что из себя представляет ее дочь. Может… может, она ее увезет куда-то, и всё будет снова нормально…

— Не надо никуда ходить, Вика.

— Мам… я не могу это так оставить! Я ее на весь городок ославлю, шалаву! Пусть ее увольняют. И нигде она работу не найдет, и вообще…

Поворачиваюсь к Вике, догадка меня осеняет…

— Подожди… так ты не знаешь?

— Что не знаю?

— Вик, она же… она ребенка ждет.