После развода. Слепая любовь генерала

Глава 15

Смотрю на мать Алины, Катерина Семёновна, кажется, ее зовут. Мне не важно. Мне обращаться к ней не нужно.

Я прохожу мимо и своим ключом открываю дверь пока еще моей квартиры.

Вопрос раздела имущества я уже изучила.

Я могу рассчитывать на часть квартиры в Подмосковье, часть дома там же.

Мой муж — бывший уже почти — молодец, во всем, что касается обеспечения семьи. Всегда понимал, что это нужно. Что можно промотаться по гарнизонам и остаться на старости лет с военной ипотекой и кучей долгов, поэтому все свои возможные денежные премии, ту же ипотеку военную, уже заранее вложил.

Я понимаю, что глупо вставать в позу и говорить — ничего мне не надо.

Надо!

У меня двое детей.

Пока двое.

И я заслужила.

Но о себе как раз я думаю не в первую очередь. Мне надо, чтобы на улице не остались дочь и сын. Поэтому я связалась с военным юристом, объяснила ситуацию. Оказалось, что я далеко не единственная офицерская жена, которая после долгих лет хождения по мукам остается за бортом.

Да уж… Мужчины, мужчины… Как же вы измельчали! Что же такое у вас в голове творится, что вы можете вот так легко отказаться от всех прожитых лет! От того, что женщина для вас сделала!

Понимаю, вопрос риторический.

Да и…

Это всегда было и, наверное, всегда будет.

Везет тем женщинам, которые могут удержать мужа от подобного шага в сторону.

Или закрыть глаза.

Я не смогла.

И не могу.

Больно.

Я даже не слышу, о чем за спиной сейчас говорят мой Матвей и его так называемая “будущая теща”. Да он и не мой уже.

— Я просил не приходить, — а вот это не могу не услышать, голос повышает.

— Ты, товарищ генерал, на голос не дави, я пуганая. Я могу тебе устроить разбор полетов, так что…

— Катерина, — не оборачиваясь, повышаю голос уже я. — Отвали, а?

— Что? Что ты сказала? Ты…

Поворачиваюсь, смотрю на нее.

Сама не знаю, что находит на меня, обычно я не такая.

— Пошла вон отсюда! Это мой дом. Поняла? И будет моим! Пока ты со своей шалавой малолетней тут еще никто! И если не хочешь, чтобы я тебя с лестницы спустила и на весь гарнизон ославила — рот закрой!

— Ты…

— Я! Еще есть вопросы? Ты знаешь, защищать вас тут никто не будет! Скажи спасибо, если камнями не побьют за ваше “лядство”!

— Ты… как… ты…

— Могу! Еще как могу! Прекрасно знаешь, никто тут таких, как твоя Алина, не любит. Никто вас защищать не станет! Мне стоит только рот открыть, как вас отсюда выпрут за милую душу. Поняла меня? Пока еще тут хозяйка я. А вы… Прочь с моих глаз!

— Алина беременна! И твой муж будет отвечать!

— Это еще надо посмотреть, от кого беременна. Это раз. И потом… Мне плевать и на твою Алину, и на тебя, и на него, — киваю в сторону охреневшего от моего выступления генерала. — Я пришла за своими вещами. И знай, я его обдеру как липку! Я все заберу, что мне причитается! Тебе тут не останется ничего.

— Ты…

— Вон пошла, я сказала!

На голоса, естественно, выкатывается Нателла. Соседка сверху выглядывает.

Ну что, кино бесплатное. Я всё понимаю.

Никогда такого не устраивала.

Но всё когда-то бывает в первый раз.

Прохожу в квартиру, чувствую, как сердце колотится дико. На кухню иду.

Воду открываю, пью, прямо из крана, вода у нас чистая. потом лицо умываю, благо косметики на мне нет. В конце опускаю руки в воду.

Выдыхаю.

— Лёля… я тебе и так всё отдам. Не нужно нервничать.

— А кто сказал, что я нервничаю, Сафонов? Просто не терплю, когда всякая шваль под ногами мешается.

— Лёль…

— Не подходи. Не надо.

— Я не хочу развода. Прости меня.

— А как же Алина беременная?

— Я… я не знаю. Я… это было один раз, правда, в кабинете. Я был… я был не в себе. Я говорил уже.

— Говорил, Матвей, я помню.

— Если ты… если твой ребенок от него, я… Я как своего воспитаю.

— Зачем? Он тоже воспитает. Своего. А ты своего воспитывай. Понял? И думай в следующий раз.

— Лёль… я понимаю. Моя вина полностью, признаю. Только… скажи, есть ли у меня шанс? Через год, два, десять лет вымолить прощение? Я буду ждать и молить, сколько надо.

— Нет, Сафонов. Прости. Надо отвечать за свои поступки.

Молчит. Хмуро исподлобья смотрит. И это молчание между нами как живое. Напряженное. Ругаю себя за то, что жду. Жду с трепетом, что он скажет. Будто есть какой-то способ всё отменить, исправить, переиначить. Знаю, что нет его, этого способа, тогда почему мое сердце удар пропускает?

— И ты готова… — говорит, а голос срывается, но в глазах жажда, тяга ко мне, которую невозможно игнорировать. — Готова перечеркнуть все двадцать с гаком лет? Всю нашу жизнь?

— Готова ли я? А ты… Матвей? Ты взял и перечеркнул все эти годы из-за какой-то…

Зажмуривается, кулак сжимает, будто сами мысли ему боль причиняют, его лоб прорезают две продольные морщины. И мне нестерпимо хочется поднять руку, пальцами провести по его лбу, разгладить эти линии. И я себя ругаю за то, что во мне это желание борется с обидой, болью, отчаянием, скорбью по погибшему браку. Этот ядреный коктейль меня измучил, душу иссушил. Я вынуждена жить с ним, в нем вариться. Терпеть.

— Оль… один раз…! Один чертов раз, и то я был уверен, что это ты. Имя шептал…

— Замолчи! — сиплю, мышцы на лице натягиваются.

Зачем он снова меня мучает? Зачем повторяет из раза в раз, напоминая о той жуткой ночи в кабинете?

— Не могу. Не могу замолчать! Потому что это даже не измена в полном смысле слова! Я же думал, что это ты!

— Интересно… И часто я к тебе вот так в кабинет шастала, что тебе такая мысль в голову пришла? — иронизирую, а у самой горечь оседает на языке.

— Оля…

— Да, Матвей, скажи, часто ли я вот так, как шалава, к тебе в кабинет захаживала?

Морщится. Голову опускает.

— У меня в голове помутилось. Ты была в мыслях, только ты… а потом этот запах…

— Какой еще запах?

Зачем спрашиваю? Зачем себя мучаю? Но вопрос задан, и на него будет дан ответ.

— Духами твоими от нее пахло, мне голову сразу вскружило, думал, ты вернулась…

— Хватит. Всё. Ничего не хочу слышать. Могу только находчивости твоей девочки поаплодировать. Сама придумала или мать, не суть, умеют на чужом горбу да в рай.

— Не будет ничего, Оль, если ребенок мой… я возьму ответственность… — выдает со скорбным видом, как великомученик, — но ее рядом не будет.

— А это зачем? Она тебя хотела, пусть забирает, мне твоя жертва уже не нужна, Матвей. Я просто хочу покоя. Меня в покое оставь и встреч не ищи. Живи с последствиями своих поступков.

— А если я не могу… если без тебя жить не могу?!

— Не надо громких слов, Матвей. Я у тебя была, но ты дал слабину, генерал. Так бывает. Даже у самых сильных есть Ахиллесова пята. Вот и у тебя нашлась.

— И ты сможешь без меня? Лёль, правда сможешь? Сказка моя, душа моя, — ко мне двигается, руки тянет, — ты дай нам время, остынь, рана свежа, но потом станет легче. Это как шрам, как ранение…

Рубашку на себе расстегивает, кладет мою руку на грудь себе, на шрам возле груди, почти у самого сердца, я пытаюсь руку вырвать, но в Матвее всегда силища была недюжинная. Держит крепко, взгляды наши сцепляются, дыхание из него рвется толчками, а сердце под моей ладонью гулко бьется.

— Помнишь, как я вернулся? Как ты обнимала меня? Я ж думал, всё, конец мне, но ты меня ждала, и я ради тебя с того света выбрался. Неужели какая-то… ошибка… сильнее этого? Да быть не может! Не верю! Я же люблю тебя… Да черт… Это такое слабое слово. Ничего оно не значит. Не выражает. Я тобой живу, дышу. Я без тебя сдохну. Не убивай, Лёль, прошу, не надо… давай вместе… мы справимся!

— Не… нет!

Аккуратно руку отнимаю, сжимаю в кулак, до боли, до хруста костей.

Держусь.

Матвея люблю и ненавижу.

За предательство ненавижу и за то, что не могу разлюбить. За то, что позволяю с собой разговаривать. И просить, и умолять. Будто даю нам шанс.

Но нет. Никаких шансов. Всё. И хоть вижу по его взгляду, что он землю для меня перевернуть готов, увы, это уже не поможет. Нас уже ничего не спасет.

— Я буду вещи собирать. Не надо, Матвей, ничего больше не надо. Не унижай нас больше этими разговорами. Будь счастлив с кем-то бы то ни было и мне просто дай быть счастливой.