После развода. Слепая любовь генерала

Глава 33

Сафонов

Заслужу…

Сказать это легко.

А сделать…

Особенно после всего. После того, как видел боль в ее глазах. После того, как видел ее разочарование.

Но самым страшным было даже не это.

Страшнее всего была пустота.

Когда она смотрела на меня, а в глазах — ничего.

Я стал никем. Ничем. Пустым местом.

Я для нее умер.

Помню, как Миронов тогда на меня вызверился. Мол, совсем ты, Матвей, охренел? Такую женщину променял на…

Резал меня на куски своими словами. А больнее всего ударил, когда свой разговор пересказал с моей Лёлей. Она ему сказала, что я умер. Для нее умер.

Вот так.

И я с этим жил.

Понимал, что она во всем права!

Чертовски права.

Умер я.

Тот настоящий. Который любил и был верен.

Умер.

И воскрес.

Воскрес, когда, лежа почти в забытьи, мечтая о смерти, я почувствовал ее рядом. А еще… еще в тот момент, когда думал, что мне конец, когда горел у машины, я слышал детский плач. И почему-то знал, что это плач ее ребенка. Нашего ребенка.

Я не знал тогда, родила ли она уже или нет. Знал только, что на сносях, что должна вот-вот. Думал еще, что доделаю это дело в столице и рвану к ней. На коленях буду стоять. Умолять даже не о прощении. О том, чтобы позволила мне быть рядом. Позволила ребенка воспитать.

Моего ребенка.

Пусть даже тогда я не совсем уверен был, что мой. То есть я думал так — даже если не мой малыш — для меня нет разницы. Если это ее — значит, мой!

И вот теперь я здесь.

С ней.

Рядом.

Живой.

Другой.

Воскресший.

Любящий.

Смотрю в ее глаза.

Жду…

— Лёля…

— Сейчас. Ты… снимай обувь, проходи в комнату. Да, руки помой только сначала с мылом. Я сейчас вернусь.

— Ты куда?

— К соседке. Там… Дочка у нее. Только спит, наверное.

Лёля вышла, словно сбежала.

А я чувствовал, как голова кружится. Как в висках пульсирует.

И стоять еще так долго не привык, и ходить. А тут еще…

Ее квартира.

Квартира, где пахнет ею. Моей Лёлей. Она всегда умела создавать уют. Настоящий дом. Где угодно.

Помню, как-то мне дали путевку в санаторий, на всю семью, аттракцион неслыханной щедрости от командования на тот момент, потому что в те времена было туговато, а я как раз из горячей точки вернулся, тот самый памятный две тысячи восьмой год.

Приехали в санаторий, нас поселили в домик. Боже, домик был, ну… как сказать… убитый еще в прошлом веке. Я репу почесал, хотел пойти ругаться, Лёля остановила, сказала, идите погуляйте пару часиков. Когда мы вернулись, в домике было чисто, висели новые шторы, белье было свежим, чистым, на столе скатерть. Вика тогда сказала: наша мама — волшебница. Лёля сияла от счастья, потому что ей удалось сделать нам хорошо. Я потом спросил — откуда. Она плечами пожала — офицерская жена из любой дыры может сделать дворец.

Она и делала. Для меня. Для нас.

Чтобы я приходил в теплый, уютный дом, где меня ждал горячий, вкусный ужин, счастливые дети, любящая жена.

Недостоин.

Пульсирует в голове.

Ты ее недостоин, генерал.

Ты должен дать ей свободу, жизнь…

Реально познакомить ее с генералом Соболем — настоящий мужик, не чета мне. И тоже со своей драмой.

Иногда мне кажется, что мужики в моем окружении в последнее время все как заколдованные. Все с драмой. Но все счастье находят.

Вон какое Халку обломилось! Как его Лида весь Генштаб на ноги подняла, всё Министерство обороны! Таран! Торпеда! Тополь, с ядерной, ударной боеголовкой.

А у Зимина какая жена красавица! И тоже боевая.

И у Фрола, и у Булатова.

Осталось нам еще Зверева пристроить и Соболя.

Ну, еще медицину.

Богданов тоже один. Только он сейчас как раз отправляется туда, откуда я вернулся. Новые полевые госпиталя инспектировать. Создавать грамотные команды военврачей. Это Богдан умеет.

Слышу шум в коридоре.

Руки я давно помыл, у окна стою, смотрю вдаль, на кромку леса.

Дом подмосковный сын категорически брать отказывается, а вот Лёле бы туда с малышкой — хорошо.

Поворачиваюсь и вижу ее, стоящую в дверях.

И глаза застилает поволокой.

Она как мадонна с младенцем, моя Лёля.

Невозможно красивая.

Такая… нереальная.

Она светится вся. Словно нимб над головой.

Сглатываю ком в горле, моргаю, прогоняя непрошеную слезу.

Говорят, что мужчины не плачут, но иногда… Иногда нам, мужикам, не грех и поплакать.

— Знакомься, Надюша, это… это твой папа.

Лёля говорит тихо, голос у нее дрожит.

Но эти ее слова для меня сейчас громче любой артиллерийской канонады.

Папа!

Это твой папа!

Она… она сказала!

Сама!

Делаю шаг, второй, замираю на расстоянии вытянутой руки. Во все глаза смотрю на малышку, насмотреться не могу. Такая… такая моя!

И она тоже смотрит. Сначала чуть насупленно, удивленно, строго так. Словно сканирует. Проверяет в базе — свой-чужой.

А потом…

Потом вдруг так широко улыбается! Беззубо! Счастливо! И даже подсмеивается как будто, а потом, застеснявшись, прячет личико у мамы на груди, и снова на меня косится с улыбкой.

Такая красивая!

Такая живая, славная, девчушка!

Надежда…

— На… на тебя похожа… — говорю, не слыша своего голоса.

— Да где там, на меня! Рассказывай, генерал. Твоя копия, я просто ксероксом поработала. Сделала себе такой вот подарочек.

— Лёля…

Руки у меня зудят, так хочется кроху взять, подержать, но я понимаю, что малышка может испугаться.

— Сядь пока, я ее покормлю, потом дам, а то сейчас может взреветь, как истребитель на взлете.

— Она? Такая маленькая? Взреветь?

— А то ты не помнишь, как у нас Викуся орала на весь гарнизон, как командирша прибежала, полицию собиралась вызывать, думала, мы дите бьем.

— А дите просто соску уронило и к папе на ручки хотело. Помню.

Конечно помню.

Всё помню.

Сейчас еще более отчетливо, потому что, пока лежал я бревном — вся жизнь перед глазами проплыла. Каждый день, кажется, вспоминал тогда, в голове прокручивал. Каждый год жизни. Все самые главные моменты.

Лёля садится на диван, устраивает на своих руках дочку, расстегивает кофточку, а у меня внутри всё сводит.

Это не просто банальное мужское желание. Нет.

Это другое.

Почти сакральное.

Божественное.

Желание видеть, как твой женщина кормит твое дитя.

Желание быть рядом.

Постоянно.

Если бы я мог!

Смотрю на них, на моих девочек, и понимаю — я смогу.

Черт возьми, я смогу! И я никуда не уйду теперь.

Никуда не денусь из их жизни. Сделаю всё, чтобы остаться рядом навсегда.

Малышка с таким упорством сосет молоко, немного бровки хмурит, сначала очень сосредоточена, потом, видимо утолив первый голод, начинает отвлекаться, косится на меня и даже ручку ко мне тянет.

И я тянусь, даю ей палец, который она тут же хватает, выпускает сосок, смеется, потом снова возвращается к еде.

Это так удивительно — наблюдать за ней, понимать, что этому крохотному человечку ты дал жизнь! И готов свою жизнь отдать за нее.

Девочка моя, моя малышка!

Как я хочу видеть ее каждый день! Носить на руках, укачивать, гулять с ней, купать… Я же всё это помогал делать с нашими старшими. Старался, несмотря на насыщенные армейские будни!

И теперь тоже готов.

Вот только…

Готова ли Лёля впустить меня в этот их маленький, но такой счастливый мир!

Кормление окончено, Лёля поднимает Надю, держит ее вертикально, я знаю, что это необходимо, у меня руки чешутся, так хочется ее взять. Но я почему-то боюсь просить.

— Хочешь? — жена предлагает сама, протягивая мне нашу дочь.

— Я… осторожно.

— Лучше сядь вот сюда. — Лёля двигается, пуская меня. — Вот так.

Надюшка улыбается, рассматривает меня, потом срыгивает — Лёля успевает положить пеленку, вытирает дочке ротик. Она так близко сейчас, моя жена, моя женщина. Я чувствую ее аромат, жар кожи.

Действую на инстинктах, одной рукой держу крепко дочь, второй — обнимаю и притягиваю к себе жену.

Ничего не говорю, молчим. Лёля не вырывается, но я вижу, как меняется ее взгляд. В нем растерянность.

— Лёля…

— С ней бы погулять выйти, она сегодня на улице мало была, Тамара только ненадолго выходила.

— Пойдем, погуляем.

— Тебе нельзя еще много ходить.

— Я справлюсь, нужно же заниматься.

— Давай только вокруг дома.

— Хорошо. Помочь тебе?

— Подержи ее, я переоденусь.

— Да, конечно.

Лёля уходит в соседнюю комнату, я остаюсь с малышкой. Она разглядывает меня, смеется, потом тянется к игрушкам, которые лежат на диване, беру какую-то из них, с висюльками, начинаем играть, минут через десять выходит Лёля, посвежевшая, улыбающаяся, в красивом спортивном костюме, идеальном для прогулки.

— Ты, может, чаю хочешь, Матвей? Перекусить?

— Я не голоден, пойдем?

— Да, хорошо, давай мне ее.

— Не тяжелая она для тебя, ты вон какая… Тоненькая…

— Какая? Такая же как и была, — усмехается Лёля.

— А сколько ей? Я даже не спросил. Три месяца? Четыре? Когда она родилась?

Лёля как-то странно на меня смотрит, потом отворачивается, говорит тихо, еле слышно, но я понимаю. И осознание бьет наотмашь.

— Двадцать пятого, Матвей. В тот самый день, когда тебя…

Делаю шаг, сгребая в объятия их обеих. Понимаю.

Я ведь должен был умереть. По всем канонам должен. Но что-то пошло не так, и я выжил.

Вот что пошло не так! Они! Это они меня спасли. Они не дали мне уйти. Они перед высшими силами за меня заступились. Вымолили жизнь для меня. Дочка вымолила своим появлением на свет.

— Лёля… Лёлька… как же я тебя люблю…

ДОРОГИЕ НАШИ! Совсем скоро эта драматичная и такая жизненная на наш взгляд история закончится, и начнётся новая — история военного врача Богдана Богданова и хрупкой женщины Киры, которая потеряла самых близких ей людей, ждёте?

А пока приглашаем опять в повесть нового автора Оксаны Осень. Там просто сумасшедшая драма, об измене, подлости, предательстве и о том, как можно поднять себя с самого дна если есть ради кого жить.

ПОСЛЕ РАЗВОДА. СТАНУ СОБОЙ

Этот день должен был стать днем моей победы, а стал днем, когда я потеряла всё.

Я смотрела в отражение и рассыпалась на мелкие кусочки.

Прямо за моей спиной, в уютной кофейне, сидел мой муж, Максим. Рядом с ним, откинувшись на спинку кресла с чашкой капучино, сидела молодая темноволосая женщина в элегантном кашемировом платье цвета марсала. Молодая. Красивая. Яркая.

Я потребовала развод. А муж выставил нас с дочкой из дома, поселив в съемной халупе. Он думал, что я сломаюсь, думал, что я буду о чем-то просить, унижаться, стоять перед ним на коленях.

Он почти уничтожил меня, чтобы через год вернуться с предложением.