После развода. Слепая любовь генерала

Глава 19

— Не волнуйся, Оль, иди себе спокойно, развейся. Я за Надюшкой присмотрю. Она чудесная малютка. Тихая такая, ангелочек!

Киваю. И доверяю соседке, которая обещала за ребенком присмотреть, когда я решилась впервые после родов выйти из дома. Сходить на праздник.

День рождения у Сан Саныча.

Он настаивал, мол, ты должна быть, и точка. И не волнует! Так и сказал.

Не имеешь права пропустить.

День рождения не простой — юбилей.

Так что я понимала, что пойти придется. И с одной стороны, развеяться бы не помешало — я не планировала становиться отшельницей и затворницей после рождения Надюшки.

А с другой…

С другой, так мне хорошо, так уютно было в том мирке, который мы вместе с ней создали. Столько новых, ярких, незабываемых эмоций подарила мне эта крошка. Я же каждым мигом, каждой чудесной минутой наслаждалась, хоть и оказалось, что выносить и родить ребенка в моем возрасте ой какая непростая задача.

Но я справилась. Акушерки и врач меня даже похвалили.

Сказали, что держалась достойно и не пикнула.

Восстанавливалась я в целом легко, и молоко пришло быстро.

Вот только ощущения были странные: двоих детей родила, вынянчила, вырастила — а руки, которые, как говорят, “помнить” должны…

Эти руки будто бы всё забыли.

Я всё понять не могла, да что же я такая неуклюжая!

Неловкая, даже боязливая какая-то, будто опасаюсь, что я не то что-то сделаю, ребенку вред причиню.

Глупые, глупые… неестественные вроде мысли для матери двух детей, для женщины моей профессии. Опыт-то он есть, а вот…

А вот рядом нет того… кто был рядом в первые два раза.

Нет моего Матвея рядом, с которым бы могла разделить опыт материнства. Эту радость, это счастье, это безмерное количество эмоций, которое наполняло, как сосуд, доверху, а не выливалось.

Что ж, когда я это поняла, стало легче.

Рассердилась сама на себя: ну право слово, Оля, ты мать-одиночка, смирись! Но зато какое счастье, какой ты божий дар получила!

Радуйся! Забудь.

И будь счастлива!

Я и была. И есть. И буду. Это я точно знаю.

Сейчас мне, кроме радости от возни с малышкой, больше ничего и не надо. Я радуюсь своей жизни, я в ней нашла счастье. Да!

Вздрагиваю, осознав, что задумалась, провалилась в свои мысли.

Часто со мной такое стало происходить.

Одиночество диктует собственные правила. Пожалуй, и правда не помешает выйти из зоны комфорта, людей увидеть.

Платье поправляю. Вроде неплохо сидит. Грудь налилась, а вот живот быстро ушел. Я думала, будет сложнее, но мне повезло. Чувствую себя если не на все сто, то хотя бы на девяносто процентов.

— Хороша! — цокает языком Тамара, оглядывая меня, глаза ее от восторга расширяются. — И не скажешь, что мать троих детей, а недавно вообще родила!

— Спасибо, Том, — улыбаюсь от ее комплимента, волосы поправляю.

Мысль пробегает, что то, как я сейчас выгляжу — в этом приталенном темно-зеленом платье, с прической, на каблуках — может ко мне мужское внимание привлечь. А мне совсем не хочется ни с кем общаться.

Думаю, вдруг на танец пригласят? Я не хочу сближаться. Ни с кем.

— От женихов отбоя не будет! — не унимается бойкая Тамара, у которой самой поклонников хватает, хоть она и глубоко замужем и мужа любит. Но есть в ней некое кокетство, которого не отнять, и склонность к флирту.

Так что нечего удивляться, что она и мне приписывает желание познакомиться с кем-то, едва выпорхну из дома.

— Каких женихов? Скажешь тоже, Том. Много ли желающих взять мамочку с младенцем? Как там говорят, разведенка с прицепом?

— Хах! Да пусть говорят. Ерунда это всё. Если мужчина полюбит женщину, то он и ребенка ее полюбит. Ну, это если мужчина настоящий, конечно, — отпускает единственное дельное замечание, с которым я могла бы согласиться.

Мне хочется сказать, что я знала настоящего.

Знала, любила, жила с ним.

Но не помогла эта его настоящесть от похоти. От предательства.

Никак не помогла.

Так что я не верю уже в мужские достоинства. И мужчинам не верю.

Я просто хочу доченьку свою любить, нянчить, баловать.

И больше ничего.

Прощаюсь с Томой, малышку нежу в руках, целую в щечки.

Ухожу.

На празднике, организованном в санатории, многолюдно, все нарядные, красивые, речи толкают, но Сан Саныч меня примечает, как только захожу, ко мне летит, оставляет свою барышню, которую только что прижимал за пышную талию, растерянно хлопать глазами.

— Оль, как я рад тебя видеть, — распахивает объятия.

Я сторонюсь.

— Сан Саныч, нехорошо обижать вашу даму.

— Мою да… — оборачивается. — А пойдем, я вас познакомлю.

Подходим к румяной, пухлой, но симпатичной женщине. Она бросает на меня взволнованный взгляд, и мне ее настороженность понятна.

— Это моя Марина, а это наша гордость! Наша Ольга!

— Очень приятно, — улыбается Марина, в ожидании смотрит на своего кавалера, мол, что он будет делать?

А Сан Саныч, как истинный джентльмен, начинает за нами обеими ухаживать.

И как-то так получается, что быстро дает понять, кто есть кто.

Я просто друг. А она — его новая женщина, муза, пассия, свет его очей.

Он так сыплет комплиментами, что подозрительность ее сходит на нет. Мы начинаем болтать и вообще прекрасно проводим время.

— Как ты, Оль? — Сан Саныч вглядывается в лицо. Взгляд пытливый, но я чувствую в его тоне искреннюю заботу.

— Всё хорошо. Я с ребенком в основном, вот.

— И как твоя принцесса?

— Да растет, — улыбаюсь, сердце щемит от нежности, а грудь немного стягивает от прилива молока. Надо бы поторопиться. К следующему кормлению. Вернее, через одно — молоко-то я заблаговременно сцедила, чтобы Тамара могла малышку покормить.

— А ты… а как… — Сан Саныч осекается, и я понимаю, что спросить хочет, но ничего в итоге не спрашивает. Уважает мое нежелание обсуждать прошлое.

Да и что бы он мог спросить? И что бы я ответила?

Всё по-прежнему. Живу как живу. Жизнь продолжается.

Мне кажется, он хочет что-то сказать. Но не решается.

А я не собираюсь спрашивать, в чем дело.

Не говорит — значит, не так и важно.

Понимаю, возможно, про Матвея.

Я про него давно уже ничего не слышала.

Щемит, конечно. Болит еще. Но я не хочу бередить.

Не хочу!

Продолжаем еще какое-то время общаться. Тем уйма. Не наговориться нам.

Потом я их оставляю, иду поболтать и с другими коллегами, по всем соскучилась, всем есть что сказать.

Да и они спрашивают про малышку, все за меня рады, поздравляют.

Тему отца ребенка игнорируют из вежливости, никто про него ничего не спрашивает. И хорошо.

Только всё равно упоминание о нем я слышу, такое, какого совсем не ожидала.

— Генерала к нам привезли. Совсем плохой. Контузия сильная. Ослеп. Всё зовет какую-то Лёлю…

Слышу, как обсуждают пациента, и меня обдает морозом.

Сердце сжимается в груди, будто в кулак его взяли, смяли, и разжимать не хотят. Больно: в груди, в сердце, в легких. Дышать я не могу, кислорода не хватает, и не знаю, как сделать новый вдох.

Только сиплю:

— Лёлю?

Выхожу из зала на ватных ногах. К стене прислоняюсь.

“Совсем плохой. Контузия сильная. Ослеп… Лёлю”...

Хватаюсь за сердце, меня немного отпускает, отмираю.

Это же про него? Про Матвея? Но как же…

Вспоминаю, что Сан Саныч хотел что-то сказать и не сказал.

Неужели?

Иду медленно, сначала сама не понимаю куда.

Прихожу в себя уже в отделении.

Реабилитация.

Есть у нас и такое.

Мы не госпиталь, конечно. К нам везут уже тех, кому в госпитале помогли чем смогли.

Получается… Матвей здесь?

Иду в ординаторскую, знаю, что кто-то должен дежурить.

Мне нужно узнать.

Но, проходя мимо одной из палат, слышу тихое, тяжелое…

— Лёля… Лёля… Прости меня, Лёля…