После развода. Слепая любовь генерала

Глава 14

Сафонов

— Оль, я хочу развод.

Произнес, и тут же мысль — что я творю?

Что я, мать вашу растак, творю?

Зачем?

Лёлькины глаза пустые, больные, глаза, из которых жизнь ушла, звезды ушли! Мои звёзды! Что я творю? Старый я дурак!

И тут же в голове голос…

— Я люблю вас, Матвей Алексеевич. Только вас, хочу, чтобы первым были вы…

И все внутренности узлом, скручивает, скручивает…

Бабка моя так в деревне белье крутила, отжимала, силища была в ее руках женских такая, что почти досуха. Она и деда на себе с фронта вынесла, выходила и потом всю жизнь его на себе таскала. Только он генералом стал, а она так и осталась простой бабой, которая в деревне белье отжимает. Хотя могла и одеться, и выйти… как королева. Но… любила по-простому, без прикрас, без пафоса.

Представил, как бы меня сейчас моя бабуля прутом ивовым хорошо по заднице отходила.

За дурь мою.

За блажь…

Захотел тела молодого. Рыцарем себя почувствовать…

Всё это в голове — какие-то мгновения, а потом я вижу, как у Лёльки глаза закатываются.

Черт…

Подхватываю на руки, тащу на кровать.

Что делать? Нашатыря у нас нет вроде. Чем в чувство привести?

Сижу как дурак, смотрю… В голову приходит только ладони растереть. Не знаю, сколько времени проходит, пара минут, дольше. Этого мне хватает.

Хватает, чтобы осознать собственную подлость.

Не ошибку.

Увы, нет.

Подлость.

Тяга к Алине не исчезает, я по-прежнему понимаю, что хочу ее, хочу окунуться в чувства этой юной девочки, попробовать. Отравиться этим ядом молодости, красоты, чистоты.

Испить из этого источника.

Познать ее.

Хочу. Очень хочу.

Но Лёля…

Лёля не заслуживает такого обмана, такого предательства.

И я могу держать себя в руках.

Я могу!

Я должен.

Мужик я, в конце концов, или не мужик?

Поэтому… усмехаюсь внутренне своей тупости, глупости, слабости.

И когда Лёля глаза открывает, говорю просто.

— Оль, прости меня. Я… Я останусь. С тобой буду. Забудь.

А она…

Не верит она.

Не верит. В глазах та же боль и пустота.

Забудь… Я могу забыть. Наверное. Но вот она? Забудет ли? Сможет?

По глазам ее вижу — нет.

НЕТ!

Поздно… поздно, батенька, ты уже выпустил джинна из бутылки, ты открыл ящик Пандоры. Всё. Прости.

Отмотать назад не получится.

Ты сказал те самые слова, после которых не может быть просто — проехали.

Или может?

Ну же, Лёля? Это же ты! Моя Лёля! Та, которая ждала!

Та, ради которой я возвращался!

И сейчас вот… подожди! Чуть-чуть подожди! И я вернусь!

Господи… о чем я? О чем я, идиот?

Это же не с войны ждать!

Не с передовой.

Не с фронта…

Это ждать, пока у мужика блажь из башки выветрится, пока он натешит свое эго, наиграется, настрадается.

Просто край.

Никогда так себя не чувствовал.

Да я никогда и не был таким.

Пустым.

Лживым.

Думающим одним местом.

Ведь… ведь это именно так!

Похоть это и блажь.

Больше ничего.

Я ведь не думал о том, как я с Алиной жить буду! Не думал, как с ней время проводить, как вместе завтракать, обедать, ужинать, говорить о чем? Как детей воспитывать. Как отдыхать. Что у нас общего?

Не думал.

Думал только о том, как ее…

Черт… паскудно как. Мерзко. Низко.

Трахать я ее хотел.

Банально трахать.

Попробовать на старости лет свежего, молодого тела.

Как будто у моей Лёли оно не такое…

Смотрю на жену, которая лежит, безразлично глядя в пустоту.

Красивая моя.

Нежная.

Верная.

Настоящая!

Которая не виновата, что мужик ее такой скотиной оказался.

Свежего мяса захотел?

А вот хрен тебе, Сафонов, а не свежее мясо!

Теперь точно не получишь.

И будешь перед Лёлькой всю оставшуюся жизнь свой грех замаливать.

Кобель недоделанный.

Казанова, блин.

Дон Жуан!

Всю жизнь замаливать.

Ночь тяжело проходит. Чувствую, что Оля может просто взять и уйти.

Боюсь этого.

Днем порываюсь домой сбежать, когда в кабинет Алина заходит.

Потерянная.

Во мне два чувства борются.

Мне хочется отправить ее вон, просто четкий приказ отдать — вышла, дверь закрыла, с глаз долой, из сердца вон.

Но в то же время вижу этот взгляд испуганный, губки дрожащие. И опять во мне рыцарь, на белом, мать его коне, рыцарь! Который должен защитить. Спасти принцессу от дракона.

Вот только знать бы, кто дракон!

— Алина, что случилось?

— Матвей Алексеевич, я… я… я не нарочно, я…

— Что, Алина?

— Ничего, просто… я случайно была у вас в доме, я не специально ходила, у меня там подруга живет, и я зашла и наткнулась на вашу жену. Вы… вы ей всё рассказали?

— Так… что ты сказала Лёле?

— Я? — Взгляд затравленный, дышит тяжело. — Я ничего ей не говорила. Она… она просто.

— Что она? Алина? Не мямли!

— Ничего… Простите, Матвей Алексеевич. Ничего… Я говорила вам, что мне ничего не нужно, только вы? Правда. Не нужно, я…

— Ничего не будет, Алина. Прости.

— Что?

— Я люблю жену.

Опускает голову. Маленькая такая. Невинная, нежная. Вижу, как плечики дрожат. Вся она дрожит, сотрясается в судороге.

— Я поняла. Я ничего. Я… простите, я пойду.

— Иди…

Она уходит. Я остаюсь.

Ненавижу себя.

За всё.

И… ее тоже ненавижу. Отраву мелкую, которая вот так меня завернула круто.

Домой прихожу — там Лёля, кажется, тоже с катушек съехавшая. Говорит про какую-то беременность Алины. А мне уже дурно от всего.

Заварил кашу, генерал!

Горшочек, блин, не вари!

Так охота хорошенько наедрениться! И не с кем.

Звоню начштаба — занят, заму своему звоню — семья, дети.

Молодцы просто. Отличники боевой и строевой подготовки!

Один я…

Как говно в проруби!

Дома сил нет оставаться.

В кабинете в себя прихожу, хороший коньяк у меня всегда наготове — как без этого?

Лимончик тоже. Нарезаю. Чуть сахаром присыпаю.

Шоколад горький ломаю.

Сибарит, твою ж…

Первые пятьдесят грамм идут тяжко, вторые — легче.

Сам себя ненавижу.

Не терплю вот так. Знаю, что хреново это, но…

Эйфория в какой-то момент накатывает.

Чувствую нежные пальчики на шее.

— Матвей… Матвеюшка мой…

— Лёля… Лёлька!

Она, сказка моя! Только она меня Матвеюшкой называла!

И запах ее! Точно ее! Духи любимые, я ей привозил…

— Девочка моя нежная, сладкая моя, жизнь моя…

— Матвей, люблю тебя, люблю…

Чувствую всё. Руки ее, губы, язык… чувствую, какая она узкая, горячая. Насаживаю, врываюсь, слышу стон, всхлип.

Вспоминаю наш первый раз. Оба неопытные, зеленые… Нет, у меня-то было уже, не совсем салага неумелый, а Лёлька — девочка, чистая…

И Алина сейчас тоже чистая… И пусть у нее будет другой, Другой опыт. Не я…

А у меня Лёля…

— Лёля, Лёлька моя, единственная моя!

Увы.

Утром понимаю — не единственная, когда вижу в кабинете растрепанную Алину. И пятна крови на брюках.

Твою ж…

— Извините, Матвей Алексеевич. Я сама хотела. Мне от вас ничего не надо.

Да уж.

Ей не надо.

А вот мамаше ее — очень даже надо.