Развод. 10 шагов к счастью

11. Фокус на себя

Какой бы стратегии и тактики ни придерживался муж — одного он добился. Орлов меня взбесил. Я и сама не предполагала, что могу быть такой — решительно рубящей сплеча и ругающейся как сапожник. Одним звонком сообщаю жильцам, что у них ровно месяц, чтобы освободить мою квартиру. На возмущенное: «Но Владимир Сергеевич звонил вчера и говорил вас не слушать, потому что хозяин — он», буквально рявкаю:

— Вы помните, чье имя указано в договоре аренды? Так вот, поверьте на слово, в документах о собственности те же инициалы. А с Орловым мы разводимся, потому он вставляет мне палки в колеса.

Все. Точка невозврата пройдена. Я впервые сказала это вслух совершенно чужим людям. Аня, присутствующая при разговоре, ошеломленно зажимает ладонью рот.

— Прости, кнопка, — падаю на соседний стул и смотрю в глаза дочери. Кажется, мы обе в шоке от происходящего, только она грустит, а я злюсь. Впервые в жизни мне хочется орать, кидать посуду и врезать гаду по фальшивой роже. Потому что одно дело — изменить с нахалкой Оболенской, и совсем другое — втягивать в дела нашей семьи других — непричастных и честных, в отличие от… Бью ладонью по столу, так что пальцы сводит болью:

— Ты же понимаешь, что такое нельзя прощать?!

Анюта кивает, но замечает тихо и робко:

— А что, если это не папа, а его блядь?

Хочу одернуть дочь, но сдерживаюсь: формулировка точна и пряма, ведь изначально нецензурное на «б» означало «лживый человек».

— Достойны друг друга — оба бляди, — комментирую шахматной плитке на полу. — Геля ничего не делает просто так — у нее нюх на выгоду вшит вместе с силиконовыми имплантами. Ради ставки психолога, она бы подставляться не стала — денег мало, а мороки много. Да и на Михалыча ей плевать. Другое дело Орлов — богат, щедр, красив. Да и в виагре пока не нуждается.

— Ма-ам! — младшая краснеет, а я глухо смеюсь.

— Одним словом: не мужик, а мечта. Дети выросли, алименты платить не надо. Только старая жена мешает личному счастью.

— Ты уверена, что в статье — ложь? — Аня цепляется за соломинку. Я ее понимаю — даже при не очень хороших отношениях с отцом, признавать, что он козел — крайне тяжело.

— Если не откровенное вранье, то очень сильно искаженная правда. То, что у Оболенской нет диплома психолога, я знаю на сто процентов, иначе она давно бы размахивала им на каждом углу и сидела в моем кресле. То, что репутация Петра среди учеников и коллег безупречна — это факт. Уверена, что и в его армейском прошлом все совсем не так, как представил этот бульварный журналюга. А то, что Володька в бизнесе не гнушается грязных методов, я слышала и раньше, но никогда не думала, что он применит к близким тот же подход, что к конкурентам. Легко сохранять неведение, живя в благополучном мирке.

— Благополучном… — Аня отворачивается к окну и продолжает очень тихо, избегая встречаться со мной взглядом, — в детстве вы были для меня примером, идеалом любви и семьи. А потом я из кожи вон лезла ради папиной похвалы, но всегда чуть-чуть недотягивала — Алена была умнее, красивее, лучше училась, быстрее схватывала и во всем и всегда опережала меня. А ты поддерживала нас всех. Как-то умудряясь быть одновременно и на его, и на моей стороне. Мне очень тогда хотелось, чтобы ты выбрала меня — не Ленку, не папу, а только меня. Я даже представляла, как мы вдвоем едем на море — я рисую, а ты отдыхаешь рядом. Эгоистично, да?

— Дети, как и влюбленные, всегда эгоистичны, — подхожу, обнимая со спины и целуя в макушку.

Нюта хмыкает, точно проглатывая детскую обиду, а потом очень по-взрослому добавляет:

— Мам, наша семья — это ты. Потому как без тебя, все это давно бы развалилось. Ты тот клей, что держит вместе и папин эгоизм, и Ленино желание угодить ему во чтобы то ни стало, и мою своевольную тягу к свободе.

В глазах щиплет, слова не идут с языка. Лишь крепче сжимаю в объятиях свою не по годам мудрую малышку. Аня вздрагивает и резко оборачивается, будто приняла решение:

— А ты знаешь, что заявление на развод можно подать через Госуслуги?

Что мы и делаем — в одностороннем порядке заполняем форму в суд — на развод и раздел совместно нажитого имущества, а еще регистрируем мне новую банковскую карту — пока виртуальную, но точно независимую от мужа.

Рубикон пройден. Но я совсем не уверена, что смогу не проиграть в надвигающейся войне.

Не спать полночи, мучаясь бесконечным потоком отрывочных мыслей, становится нормой. Прихожу одновременно с техничкой-Люськой. Та, как всегда, помятая после выходных, прячет под неуместными в полумраке коридора солнечными очками очередной бланш от сожителя.

— Опять, Людмила Николаевна? — игнорировать и делать вид, что все нормально, сегодня нет никакого настроения.

Женщина пожимает плечами и пытается прикрыть фингал редким, выкрашенным в свекольно-фиолетовый цвет каре. Почему она терпит постоянные побои? Почему не уходит? Задаюсь вопросом, но тут же отвечаю сама себе — привычка. Михалыч прав, этим можно многое объяснить. А еще страх перемен.

— Люблю я его, Ольга Алексеевна, — ни с того ни с сего техничка вцепляется в руку и шепчет, обдавая остаточным перегаром. — Он же только когда выпьет такой. А в другое время цветы дарит, ноги мне целует, представляете?

— Представляю, — сдержанно улыбаюсь, добавляя про себя: «Не только представляю, но и понимаю. Сама такая. Хотя физически Орлов меня не бил, но, возможно, позволь он себе рукоприкладство, я бы не стала дожидаться сцены с любовницей на столе».

— Остальные-то еще хуже. Даже Михалыч вон и тот… — продолжает страдальчески философствовать Люська, но я прерываю:

— Что — Михалыч?

— Ой, Ольга Алексеевна, а вы что ж, не читали что ли? Вчера в новостях было — как он в армии…

Слушать пересказ статьи, разбавленной похмельными домыслами, нет никакого настроения:

— Я вы верите?

— А что ж не верить-то, раз в газете написано? Все мужики одинаковые!

— Но не обо всем можно делать вывод на основе чужих слов. — Звучит резче, чем от меня привыкли слышать в школе. Оттого техничка внезапно смолкает и одаривает неодобрительным взглядом. Но мне плевать.

— Дмитриев уже пришел? — получив вместо ответа пренебрежительный кивок, ухожу в сторону подсобки завхоза.

Но там заперто. Обнаруживается бывший десантник у черного хода с незажженной сигаретой в зубах.

— Петр? — окликаю, не дойдя до вытянутой по стойке смирно фигуры несколько метров.

— Здравствуйте, Ольга Алексеевна.

— Просто Ольга, мы договаривались.

Кивает, но отводит взгляд. Стоит, почти не шевелясь, смотря перед собой в одни ему известные дали. Статуя — не человек. А доверительное, душевное спрятано под броню. Наверно, я не должна заводить этот разговор, но — поведение Орлова возлагает на меня ответственность, как хулиганство невоспитанного ребенка на родителей.

— Хочу, чтобы вы знали — мне искренне жаль, что ваша репутация пострадала из-за отношения ко мне. Если я могу чем-то помочь…

Договорить не успеваю — Михалыч разворачивается резко, как по команде «напра-во!».

— Я не мастер разговорного жанра. Вы сами видели в парке. Думаете, СМИ врут?

Пожимаю плечами:

— Я им не верю.

— Зря. Тем правдивее звучит ложь, чем больше в нее намешано истины. После развода я действительно пил и много. Был не сдержан в словах и делах. В определениях лентяев и слабаков не скупился. Наряд вне очереди мог впаять за форменную ерунду. Руки, правда, особо не распускал. Но однажды влепил оплеуху особо борзому салаге, чей папаша был какой-то шишкой в Москве. Так что, на этого писаку мне за клевету не подать.

— Уверена, у ваших поступков есть объяснение…

— Ольга, объяснение есть у всего — от убийств до предательства. Вы, психологи, готовы к каждой мерзости подобрать травму детства. Не ищите мне оправдания. Это мой крест, и я несу его с той честью, что еще осталась.

— Вы честный человек, Петр Михайлович.

— А вы — добрая женщина, Ольга Алексеевна. Но там, где правят деньги и власть, честности и доброты бывает недостаточно.

Он открывает и придерживает для меня дверь. Мы идем по школьному коридору не под руку, но рядом, и, мне кажется, или гул голосов при виде нас стихает на несколько тонов, превращаясь в перешептывание сплетников?

— Ой, Михалыч, а я вас везде обыскалась! — раскрасневшаяся секретарша чуть не врезается в нас, вылетев из-за угла. — Поднимитесь в кабинет директора, срочно!

Отставной военный кивает — приказы старшего по званию не обсуждаются, но едва он успевает сделать шаг, как я в почти бессознательном порыве останавливаю, схватив за рукав.

— Я с вами.

— Ольга, это не ваше дело, — звучит не грубо, а с неожиданной теплотой.

— Ошибаетесь, Петр. Как раз, очень мое.

В кабинет директора я вхожу первой и с порога иду ва-банк:

— Валентина Павловна, у меня есть все основания полагать, что за кляузой в газете стоит мой муж. Мы с Орловым разводимся.

Второй раз говорить о разводе вслух уже легче. Директриса аж подпрыгивает в кресле, забывая всю подготовленную для отчитывания Михалыча речь. Петр за спиной громко хмыкает. Видимо, мой экспрессивный напор и для него неожиданность.

— Что?! Почему? Как, Ольга Алексеевна? Вы же такая идеальная пара!

Все — не до дисциплинарных взысканий, когда подвезли горячие сплетни. Но радовать подробностями я не готова.

— Разошлись во взглядах на честность и будущую жизнь. Так бывает — дети вырастают, любовь проходит и оказывается, что совместный быт и привычка недостаточны, чтобы жить вместе. — (И откуда только такая уверенность в голосе? Где она пряталась четверть века?)

Валентина Павловна кивает с явным недовольством: мне еще предстоит допрос с пристрастием о причинах развода с «лучшим мужчиной города», но сейчас должность обязывает сохранить хотя бы видимость профессионализма:

— Не понимаю, каким образом ваша личная жизнь связана с послужным списком моего зама по АХЧ?

Михалыч выходит вперед, пытаясь принять удар на себя, но этот мужчина уже сделал для меня больше, чем можно было ожидать от близкого друга, не то что от едва знакомого коллеги. Теперь моя очередь:

— В эту пятницу мы с Петром Михайловичем случайно встретились в парке, куда пришли на концерт. Муж застал нас вместе, приревновал и устроил сцену, в ходе которой попытался силой заставить меня поехать с ним. После того как наш завхоз за меня заступился, Орлов пообещал устроить ему проблемы и вот, через два дня выходит эта статья, в которой нет ни имен очевидцев, ни фамилии репортера. Вы заметили, что она не подписана?

Директриса не отвечает, задумчиво стуча пальцами по лакированному столу. А я продолжаю, потому что терять мне, по сути, нечего: полставки педагога-психолога не та должность, за которую держатся мертвой хваткой. Почему-то я уверена, что с увольнением разберусь, а вот если из-за меня пострадает невиновный, а я промолчу — точно никогда себе не прощу.

— Валентина Павловна, скажите, я упустила момент, когда Оболенская получила психологическое образование? Мне уже освободить кабинет для сеансов, которые Ангелина Юлиановна планирует проводить с вымышленными жертвами, пострадавшими от морального и физического беспредела?

Директор дергается, как от пощечины и цедит через сжатые зубы:

— Вам прекрасно известно о профессиональных качествах вашей коллеги. — Ответ, указывающий на родственницу Оболенской в ГОРОНО и связанные руки руководства школы. Хочешь сохранить место — терпи. Но я терпела двадцать пять лет. Хватит. Шагаю вперед, упираюсь в широкий стол и медленно, с расстановкой спрашиваю:

— Вам уже поступил приказ уволить меня или Дмитриева?

От такой прямолинейной наглости из кабинета будто выкачивают весь воздух. Директриса краснеет, безмолвно открывает и закрывает рот, а Михалыч точно провод под напряжением, тронь — и шарахнет разрядом.

— Ольга Алексеевна, никто никого увольнять не планирует, — наконец у нее получается совладать с собой. — Но войдите в мое положение: родители истерят, сверху давят, коллектив недоумевает. Нам нужно снизить градус напряженности…

— Пригласите Оболенскую, чтобы закрепила диплом с отличием на практике! — не сдерживаюсь, но и не жалею о сорвавшихся словах.

Валентина Павловна отмахивается продолжая:

— Я лично проведу тщательное расследование. В конце концов, статья в первую очередь поставила под сомнения мои навыки, как руководителя, предположив, что во вверенной мне школе может твориться черт знает что! — в искреннем порыве она откидывается на кресло и обводит нас взглядом уставших и покрасневших, как от бессонной ночи, глаз.

— Ольга Алексеевна, скажите мне, как психолог, за три года вашей работы в должности поступала ли к вам хоть одна жалоба от родителей или учеников на зама по АХЧ за неподобающее поведение, действие или высказывание?

— Нет.

— Петр Михайлович, скрывали ли вы, сознательно или нет, какую-то информацию о вашем прошлом при поступлении в заведение, работающее с детьми?

— Нет.

— Хорошо. Пока достаточно. Но готовьтесь, что это только начало. Нас замучают комиссиями и проверками. Пойдем на опережение: Ольга, подготовьте психологическую характеристику на Дмитриева, а вы, Петр Алексеевич, попробуйте собрать видео с камер наблюдения, где одновременно с вами присутствует хотя бы один ученик.

Киваем мы с Михалычем синхронно.

— Что же касается Оболенской, — начинает директриса и внезапно расплывается в приветливой улыбке, — доброе утро, Ангелина! Что-то вы сегодня рано!

— Не могу медлить, когда в моей школе творится такой беспредел! — в распахнутые двери вплывает Оболенская, и, я уверена, вылетевшее из ее рта «моя школа» коробит всех, собравшихся в кабинете.

Нас с Петром завуч по воспитательной не удостаивает даже приветственным кивком, зато, задевает походя, как бы невзначай скидывая с плеч шелковый палантин и открывая всеобщим взорам глубокое декольте, декорированное изящным ожерельем с желтыми камнями. Палец с длинным наманикюренным ногтем подцепляет украшение и замирает в выемке между ключицами, ожидая восторгов зрителей.

— Какое красивое! — всплескивает руками Валентина Павловна, как дрессированная обезьянка по команде фокусника.

— Это желтые алмазы — большая редкость, — снисходит Оболенская, горделиво выпячивая грудь и победоносно глядя на меня. А у меня под ногами качается пол кабинета, и Земля вращается со скоростью смертельной карусели. На Гелиной шее — мое колье! То, что Володька подарил на пятнадцать лет совместной жизни! То, что я вместе с прочими подарками заложила в ломбард, чтобы оплатить лечение матери, и больше ни разу не надевала с того дня, как Орлов швырнул мне выкупленное обратно при дочерях.

— Это топазы. Полу драгоценные камни, — подавляю желание сорвать ожерелье и плюнуть в ярко-накрашенное лицо.

— Вы что — ювелир? — Оболенская выгибает бровь.

— Нет, — улыбаюсь максимально широко и с расстановкой произношу, искренне наслаждаясь, как с каждым словом чернеют от злобы глаза Орловской любовницы:

— Но уникальные, сделанные на заказ украшения иногда имеют порядковый номер. Если забить его в поисковик, то можно узнать не только вес, пробу и прочее, но и год производства и фамилию покупателя, — вот уж не думала, что представится случай козырнуть сведениями от оценщика из ломбарда.

— На что вы намекаете? — Гелю определенно не учили вовремя замолкать. Но мне только на руку ее несдержанность.

— Что вы, Ангелина Юлиановна, никаких намеков. Я открыто заявляю — те, кто донашивают чужих мужей, должны быть готовы носить и б/у украшения. Кстати, один из топазов — фальшивый. Он был потерян и заменен на цветной фианит. Похоже, вы продались не так дорого, как рассчитывали.

На этих словах поворачиваюсь и выхожу. Бессвязная базарная брань Оболенской летит вслед, вместе с тщетными увещеваниями успокоиться Валентины Павловны.

Уже в пустом коридоре, когда Петр плотно претворят за собой дверь директорского кабинета, закрываю лицо руками, скрывая щеки, алые от гнева и вынесенного на люди позора.

— А вы, оказывается, можете быть стервой, — усмехается Михалыч.

— Приму за комплимент, — бурчу, не торопясь смотреть на мужчину. — Кажется, я устала быть удобной для всех.

— Так держать! Иногда нужно направить фокус на себя.

Время пролетает стремительно. Как и обещала директриса — мы не вылезаем из проверок, визитов представителей ГОРОНО и выматывающих душу встреч с делегациями родительских комитетов. При этом, взбаламутившая спокойствие статья уже к вечеру понедельника исчезает с новостного сайта, а в среду выходит короткое, в две строки опровержение, которое, разумеется, остается незамеченным. Камешек, брошенный со скалы, уже обернулся лавиной, и никому нет дела, что в изначальных, запустивших процесс словах не было правды.

Вместо сеансов с учениками я один за другим прохожу тексты на профпригодность и отвечаю на вежливые и не очень вопросы родителей: «Точно ли их деточка не подвергалась насилию со стороны пресловутого «волка в овечьей шкуре»?»

Светка звонит каждый вечер и делится сплетнями из ГОРОНО, долетающими до ее сельской школы. По всему выходит, что Геля зарвалась и прыгнула выше положенного. Ее комментарий поставил под удар не только нашу двенадцатую, но и другие учебные заведения города, и теперь все, затаив дыхания и запасшись вазелином, ждут проверку из Москвы. А Оболенскую, чтобы глаза не мозолила и не сболтнула еще лишнего, отправили на курсы повышения квалификации.

К вечеру среды я выжата и измотана настолько, что впору ехать к профессору Аристову на внеплановую консультацию. Но во всей этой, выедающей мозг кутерьме, есть один несомненный плюс — об Орлове я почти не думаю. Не до того.

А в четверг, когда у меня по плану выходной и запланирована поездке в Зеленогорск к маме, забегаю в школу, потому что обязательно нужно «отсветить лицом» перед какой-то шишкой из областного правительства, и застаю неожиданную картину. В холле, под стендом воинской славы стоит Петр Михайлович в парадной военной форме, со всеми регалиями и орденами, а вокруг мальчишки и девчонки — от старшеклассников до малышей, учителя началки, директриса и даже обе Людмилы — техничка и буфетчица. Слушают, затаив дыхание, ловят каждое слово:

— Эти две «За отвагу» — Вторая Чеченская. А эта побрякушка «За боевые отличия».

— Скажете тоже, «побрякушка», — Люся вытягивает шею, чтобы получше разглядеть. — Такие красивые за подвиги дают только. Небось раненый какого генерала из боя спасли?

— За такое Орден Мужества, — отмахивается Михалыч.

— А у вас есть? — спрашивает мелкий парнишка в очках.

— Вот, — Петр небрежно показывает серебряный крест.

Женщины ахают, а школьники глядят во все глаза, кто-то фотографирует. Вот так просто — забыты неуставные отношения, здравствуй — новый герой. Завтра забудут и это — всякое диво на час.

Звонок на урок заставляет зрителей разойтись, а Петр, замечая меня, сам отходит от все еще восторженно причитающих Люськи и Людки.

— Ольга, разве у вас не выходной? — улыбается так, словно искренне рад видеть.

— Разве я могла пропустить такое зрелище! По какому случаю парад, Петр?

Отвечает серьезно, только в глазах озорные огни:

— Меня же почти к трибуналу приговорили, а у офицеров принято идти на последнее свидание со смертью в лучшем виде.

— Скажете тоже «смертью». Поговорят и забудут.

— А пятно на мундире останется, — теперь он серьезен. — Да и дело пахнет увольнением в запас. Начальство не любит извиняться, а держать рядом тех, перед кем проштрафилось — еще меньше.

Он прав. Даже когда шумиха и проверки пройдут, осадок останется. Нет-нет да всплывет грязью со дна человеческих душ. В таких случаях не увольняют показательно — это означает публичное признание вины. Скорее создадут условия, при которых сбежишь сам.

— Может обойдется? — говорю, и сама не верю.

— Верите в чудеса? — Петр подмигивает, вызывая невольную улыбку.

— Нет. Просто надеюсь на лучшее. А вы?

— А мне достаточно, что мы на одной стороне, — в устремленных на меня глазах теплота и благодарность, и еще что-то далекое, давно забытое, чему не сразу удается вспомнить название. Словно… Словно я ему не безразлична. Не как коллега, а как женщина. Но — это же чистый бред! Смущаюсь, отводя взгляд, и ругаю саму себя — глупости! Просто один хороший человек благодарен другому за дружескую поддержку. А я, видимо, пытаюсь компенсировать измену Орлова, выдумывая себе мужской интерес.

— До завтра, Петр.

— До завтра, Ольга.

Уходя, оборачиваюсь. Он стоит по центру холла — синий китель, золотой ремень, белые перчатки, медали за боевые заслуги. Провожает взглядом. Защитник не на словах, а на деле, в самой своей сути — мужчина до мозга костей.

Разговора с мамой я боюсь, как любая провинившаяся дочь. Их отношения с Володей далеки от идеальных, хотя он всегда был вежлив, показательно обходителен и внимателен. Особенно, пока поднимался по карьерной лестнице и был зависим от моего отца, как от начальника и тестя. В отличие от свекрови, моя мама никогда не лезла в дела нашей семьи, заняв позицию: «Главное, чтобы вам самим было хорошо». Но я знаю, ей не нравилось, что девочки больше проводили время с матерью мужа, чем с ней, а мы виделись в основном на семейных праздниках. Все изменилось во время ее болезни, справиться с которой якобы помогли деньги Орлова. Правду про украшения и мою депрессию мама не знает, зато всем рассказывает, какой у нее замечательный зять. А Володька, то ли замаливая грехи, то ли зарабатывая очки имиджа, продолжает раз в год оплачивать «любимой» теще путевку в санаторий. Вот и сейчас мама только что вернулась из Беларуси и была очень удивлена тем, что я могу навестить ее посреди недели.

Кручу в голове грядущий диалог, но так и не знаю, с чего начать. Мама решает за меня. Услышав звук подъезжающей машины, выходит на крыльцо, вытирая руки о запачканный мукой передник:

— Здравствуй, Леля. Расскажешь, как решилась развестись?

Так просто с порога в главную тему.

— Володя звонил?

— Да, — кивает мама, уже подхватывая сумку с продуктами, несмотря на мои протесты. — Городил какую-то бессвязную ерунду. Якобы тебе подружка-Светка мозги запудрила, и ты какого-то ухажера из десантников завела. Бред бредом, но я послушала и решила пока санитаров со смирительной рубашкой не вызывать. Только у любой ссоры два участника, и нет веры одному, пока не выслушаешь второго.

— Тут еще третий есть, точнее, третья, — бурчу, оправдываясь, а мама даже бровью не ведет. Спрашивает как ни в чем не бывало:

— Узнала про его измены?

— Измены? — прилетает как обухом по голове. — Оболенская не первая?

— Понятия не имею. Но такие, как твой муж себе обычно ни в чем не отказывают. Ни в женщинах, ни в других удовольствиях. Так что рано или поздно он бы пошел налево, а у тебя открылись глаза.

— Мам, но если ты так думала, то почему молчала?

— А что бы дали мои слова? Образ тещи-разлучницы? Ты девочка умная, сама со всем разобралась. А скажи я раньше — был бы другой эффект, кроме обиды? Кроме того, Леша запретил мне лезть, перед смертью обещание взял. «В каждом доме — свои устои, — говорил, — раз живут мирно и в достатке, значит, все их устраивает». Вот я и не лезла. Да и, Оль, люди по-разному живут, в самом деле. Что одним — норма, другим — тюрьма и смертный грех. Вон возьми соседку мою — Ирку: ее мужик столько баб перетрахал, что до Москвы раком выставить хватит, а ей хоть бы что! Говорит: «Их ебет, а меня любит. При этом все в дом, все в семью».

— Ага, и хламидии, и гонорею, — фыркаю тихо, но мама улыбается краем рта и продолжает:

— А вот тетка твоя Лида, — ее Аркаша каждую пятницу в говно напивается, сколько я себя помню. Я бы такое терпеть не смогла, а она живет и довольна. Потому что, якобы все мужики пьют, но ее муж хозяйственный и домовитый, детям квартиры справил, ей во всех капризах потакает. А то, что выходные в обнимку с бутылкой проводит, так за все своя плата есть. Словом, Олюшка, может не так и страшна измена твоего Вовки, если в масштабе на жизнь посмотреть?

Впору обидеться, но я с детства знаю этот тон и взгляд. Глаза за тонкими линзами очков глядят испытующе, лукаво, а некогда пухлые и алые, с годами побледневшие и высохшие губы таят ехидный смешок. Мама испытывает, провоцирует на рассуждения. Хочет, чтобы я обосновала ответ и пришла к выводу. Она всегда так вела себя и со мной, и с отцом, а мы вечно попадались на эту удочку, в итоге говоря и делая именно то, что уже давно созрело в ее проницательном мозгу. Лиса, а не женщина, как папа всегда говорил. Даже смотрит с таким же хитрым прищуром.

Скидываю туфли, ощущая ступнями теплые доски пола, и забираюсь с ногами в кресло, стоящее в углу кухни, словно мне опять семь лет и можно тихонько читать книгу, тягая со стола, то горячие сырники, то блины, то пирожки с капустой. Их-то мама и достает из духовки, ставя на расстоянии вытянутой руки. Бороться с искушением выше сил, так же как и держать в себе все, накопленное за годы молчания. Мой монолог о жизни длится две пол-литровые чашки чая с чабрецом и бессчетное множество горячих пирожков, коварно вынуждающих ослабить ремень на брюках. Большую часть мама молчит, изредка удивленно ахая, но не перебивая. Лишь когда я молчу дольше минуты, она ставит на плиту видавшую виды закопченную турку и спрашивает:

— Почему же ты раньше мне ничего не говорила, Леля?

— Наверно потому, что сама только сейчас все поняла, — пожимаю плечами. Слез уже нет — только осознание правильности выбранного пути.

— Тогда не жалей о прожитом и не бойся будущего. Ты молодая, красивая, еще полжизни впереди.

— Да ну, мам… — отнекиваюсь, но она серьезно перебивает:

— Оль, я знаю, о чем говорю. Когда Алеша умер, для меня будто солнце померкло. Не знала, как и зачем жить. Ты уже взрослая, удачно вышедшая замуж, а я словно совсем одна осталась. Даже обрадовалась сперва, когда рак диагностировали — подумала, знак свыше, что болезнь, забравшая мужа, и за мной пришла, а потом… Ты так за меня впряглась, везде возила, билась, что я поняла — рано уходить оттуда, где так любят. И знаешь, сейчас я вторую жизнь живу — для себя. Еще в клинике познакомилась с женщинами — у нас чат, вместе ездим то на экскурсии, то на концерты и мастер-классы. Представляешь, я тут рисованием увлеклась, а до этого со школы кисточку в руках не держала. Пойдем, покажу?

Мы выходим на солнечную террасу, где среди цветочных горшков стоит мольберт, а на стенах картины: натюрморты и пейзажи, цветы и абстрактные рисунки.

— Теперь я знаю, в кого у Анюты художественный талант, — признаюсь искренне, а мама хоть и отмахивается, краснея, явно довольна комплиментом.

— Так что, моя дорогая, ты была хорошей женой, а отличной матерью останешься и после развода. Но видимо, пришло время пожить и для себя, — и она обнимает свою уже давно взрослую дочь, а в груди разливается тепло. Нам всем нужна безусловная, ничем не запятнанная любовь и понимание, несмотря ни на что.

В школу в пятницу я прихожу с букетом нарциссов и контейнером домашней выпечки, который мама собрала в дорогу, словно ехать мне не полчаса по шоссе, а десять суток до Дальнего Востока. К большой перемене количество пирожков уменьшается вполовину и, судя по довольным лицам детей, терапевтический эффект у маминой стряпни значительно выше моих профессиональных навыков психолога.

А когда звонок на шестой урок знаменует для меня конец непростой рабочей недели, слышится стук в дверь. Не умея видеть через стены, узнаю — так четко, точно отбивая азбуку Морзе, во всей школе стучится только один человек:

— Входите, Петр! — ловлю себя на мысли, что рада его видеть. Но завхоз мнется на пороге, точно не решаясь переступить. Что-то новенькое и неожиданное в поведении бывшего военного.

— Пирожок будете? — заманиваю едой, для усиления рекламного эффекта добавляя, — домашние, мама вчера напекла. Я вкуснее ее стряпни ни в одном ресторане мира не встречала.

Но Михалыч тушуется еще сильнее. Хорошо хоть заходит, осторожно прикрывая за собой дверь. Начинаю напрягаться, уж не плохие ли вести скрываются за необычным поведением. Кажется, тут нужны не пирожки, а реальная помощь психолога. Вскакиваю, одновременно пододвигая ему стул.

— Рассказывайте! — уже всерьез волнуюсь. Что, если его все-таки уволили? Или последствия статьи вышли за пределы школьных сплетен?

— Я на рыбалку завтра собрался, — сообщает мужчина таким тоном, точно будет не рыбу ловить, а совершать преступление. Слушаю, — недоумевая, отчего в голосе Петра сплелись неуверенность и тоска.

— Мне природа помогает со стрессом справиться.

Киваю:

— Мне тоже.

Улыбается, будто именно это и хотел услышать.

— А вы любите рыбалку, Ольга?

— Не знаю, — отвечаю честно. — Последний раз почти тридцать лет назад окушков ловили вместе с отцом.

Энтузиазм на лице Петра гаснет. Он даже голову опускает, будто получил отказ на свидании. А до меня доходит: он и правда приглашает меня на рыбалку? Жарко сдавливает грудь необъяснимое волнение.

— Но, если честно, мне бы хотелось попробовать, — слова вылетают сами, прежде чем успеваю их обдумать. Михалыч резко поднимает голову, глаза загораются. Да он и правда приглашал!

— Тогда… — делает небольшую паузу, словно подбирая слова, — может, поедете со мной?

Замираю. В голове тут же всплывают мысли: «А что скажут люди? Вдруг это выглядит как свидание? А что, если Володя узнает?», но прогоняю их, тряхнув головой — пора направить фокус на себя, Петр прав!

— Только если вы уверены, что я не буду мешать, — отвечаю осторожно.

Михалыч хмурится:

— Мешать? Вы шутите? Я просто… — он вдруг замолкает, а потом с улыбкой признается: — Боюсь, что в одиночестве начну думать о всякой ерунде. А с вами будет веселее.

Это звучит так искренне, что не могу отказать.

— Единственное, у меня ничего нет — ни снастей, ни…

— Все есть! — перебивает Петр с такой уверенностью, что я невольно смеюсь.

— Вы заранее все продумали?

— Я военный, Ольга. Тактика — наше второе имя.

— А что на первое? — подкалываю, удивляясь внезапному игривому настроению. Лет десять не замечала за собой подобного, не меньше.

— Лучше один раз увидеть, чем сто услышать, — ухмыляется он.

— Во сколько выезжаем?

— В шесть утра.

— А-а-а… — мысленно представляю ранний подъем и вздыхаю. — Только если будет кофе.

— Организую целый термос! — Петр улыбается, как мальчишка — открыто, искренне, заразительно, и его радость передается мне. — Тогда я заеду за вами утром?

Киваю, а он замечает букет нарциссов:

— Подарили?

— Нет, нарвала у мамы на даче.

Петр смотрит на цветы, потом на меня и вдруг серьезно говорит:

— Вы знаете, Ольга, иногда надо позволять другим людям вас радовать.

Я задумываюсь над этими словами, а он уже уходит, оставляя меня наедине с мыслями, цветами и предвкушением завтрашнего дня.