Развод. 10 шагов к счастью

7. Родные и близкие. Часть 2

Поступок Володи выводит меня из шаткого равновесия. При дочери еще как-то бодрюсь, но стоит нам разойтись в метро по разным поездам, накатывает паника. В руках мужа все ниточки моей жизни — за которые он умело дергает, а я пляшу, как марионетка. Деньги — один из основных рычагов управления не только миром, но и людьми. Закрываю глаза, пытаясь выровнять дыхание, и считаю: «Один. Два…». На счете «девять» я готова мыслить дальше. Все не так плохо — младшая дочь на моей стороне, в сумочке наличка на несколько месяцев небогатой, но обеспеченной жизни, а в городе ждет квартира, снятая на месяц вперед (Аня настояла, сказав, что отказаться никогда не поздно). Решение, которое опять принимают за меня, но в этот раз не навязывая свою правоту, а поддерживая мои слабые попытки в самостоятельность. Вновь приходит на ум сравнение с маленьким ребенком, цепляющимся за руку старшего, боясь совершать первые шаги. Грустно усмехаюсь своему отражению в стекле вагона: «Ну что, Ольга Алексеевна, сорок пять отличный возраст, чтобы повзрослеть».

В сквере перед вокзалом уже работает фонтан и продают мороженое. Володя любит приторное — шоколад с арахисом, Аня — сорбеты и фруктовый лед, Лена в детстве всегда выбирала только обычный пломбир, а теперь ест то же, что и отец. А я?

— У вас есть ленинградское эскимо? — спрашиваю, комментируя про себя: «нда уж, вспомнила! Уже и города такого нет!»

Пожилая продавщица улыбается понимающе:

— Вкуса из детства захотелось, да? Вот этот ближе всего к тому, что было в нашей советской юности.

Юности? На момент развала Союза мне было одиннадцать лет! Неужели я выгляжу настолько плохо? Но вместо возражения благодарно улыбаюсь и впиваюсь зубами в хрусткий темный шоколад, под которым ледяная молочная сладость. То, что надо!

Что там наказал профессор Аристов — провести день, как хочется именно мне? От суток осталась треть и есть время еще для одной встречи. По крайней мере, очень надеюсь, что годы молчания не разделили нас окончательно.

На этот номер я не звонила очень давно, только отправляла безликие поздравления с праздниками. На часах половина шестого. Уроки в школе давно закончились, и Светка, наверно уже добралась до дома.

Гудки идут так долго, что думаю прервать вызов, как вдруг, на излете минуты дозвона в трубке звучит:

— Олька? — хрипло, резко, не радостно, но обеспокоенно. И тут же следом, — ты в порядке?

— Да, — говорю в ответ, но тут же исправляюсь. — Нет. Совсем нет. Привет, Света.

И молчу, потому что разрываюсь от сотни вопросов и фраз, но не могу выбрать, что же сказать.

— Давно не виделись, — улыбаются на том конце, и я представляю подругу — неунывающую, жизнерадостную, какой она была много лет назад.

— Да… Лет шесть, наверно?

— Все десять. Последний раз, когда твоей старшей двенадцать исполнилось, помнишь? Праздновали в кафе на пляже, и все собрались купаться, потому что стояла жара, а купальники никто не захватил?

— Был очень жаркий сентябрь, — киваю, хотя подруга меня не видит.

— Ты же не ради приятных воспоминаний звонишь, спустя десять лет, — как всегда в точку и прямо в лоб. Света никогда не ходила вокруг да около и не щадила нервов, ни своих, ни чужих.

— Ты свободна сегодня? — не хочу рассказывать по телефону все, что произошло.

— Да, могу. Всего две лабораторные проверить, но до полночи я совершенно свободна, — от знакомого смешка екает сердце.

— Давай в кофейне у вокзала через полтора часа? У меня как раз электричка придет. Сможешь?

— Прискачу, загнав двух почтовых. Чокнутая, рыжая, в красном пальто — это на тот случай, если ты вдруг забыла, как я выгляжу.

— Ну что вы, Светлана Александровна, такое не забывается, — смеюсь в ответ.

— Просто приди, Олька, — и гудки завершают разговор.

Я захожу в кафе на несколько минут раньше, успеваю занять столик в углу, подальше от окна — не хочу привлекать внимание. Успеваю просмотреть меню, как дверь открывается и прохладный воздух приносит яркий вихрь, по имени Светлана Александровна Трофимова. Красное пальто. Короткие рыжие волосы. Такие же, как десять лет назад.

Подскакиваю и замираю, не решаясь шагнуть навстречу.

— Ольга.

Светка останавливается у стола, смотрит так, точно видит призрак.

— Света…

— Боже, ты выглядишь… — она не договаривает. Понятно без слов — постаревшей, сломленной, потерянной — успеваю найти десяток эпитетов, прежде чем подруга выдает:

— Такой худой! Владимир ограничил сухпаек?

— Не издевайся, я страшно набрала за последнее время, — хмыкаю смущенно, а подруга скидывает пальто на спинку стула и внезапно обнимает так сильно, точно хочет задушить:

— Ты так и не научилась принимать комплименты, старушка моя, — фыркает на ухо, а я вцепляюсь в Светкин джемпер дурацкой леопардовой расцветки и понимаю, как мне не хватало ее подколов и прямолинейной простоты.

— Я так рада тебя видеть, — говорю и чувствую, что слезы опять щиплют глаза и сбивают голос. За минувшие сутки я превратилась в слезоточивую размазню, хлюпающую носом по поводу и без.

Светка плюхается на стул, не сводя с меня внимательного взгляда:

— Ладно, вру. Выглядишь, словно тебя пережевали и выплюнули, сколько ночей не спала?

Та самая прямота, от которой то щеки горят, то сводит живот от смеха.

— Пока одну, но это только начало, — пытаюсь улыбкой смягчить неловкость.

— Кофе или что покрепче? — подруга уже делает знак официанту, точно знает меню наизусть.

— Нет. То есть да. Ты случайно не помнишь, что мы пили в той кофейне у Горьковской на углу?

— Я — «Лесной», с вишневым соком, ты — высококалорийное пойло под названием «Борджиа»* (название кофейных напитков из уже несуществующей сети кофеен «Идеальная чашка»), с твоей фигурой и сейчас можно жир с сахаром ложками есть, это мне на сладкое даже смотреть нельзя — задница сразу растет.

— По-моему ты не изменилась, — я честна. Тот же задор, напор и не сбиваемый слегка воинственный оптимизм.

— Мой гардероб считает иначе. Но есть версия, что коты освоили портновское дело и ночами ушивают наряды.

— Сколько их у тебя?

— Котов или лишних килограммов? — Светка усмехается, криво, одной левой половиной и меня накрывает ностальгией и дежавю. Сколько раз давным-давно мы так же сидели за столиком и обсуждали все на свете — от учебы и нарядов, до фильмов, книг и планов на жизнь? Кажется, это вечернее кафе на грани истерики было вшито в мой жизненный код задолго до Володькиной измены, потому как внезапно ощущаю — здесь и сейчас все правильно, так, как и должно быть, одобрено самой судьбой.

— Котов четыре плюс два инвалида на передержке, пока раны не залижут, и не подыщу им новый дом. Что будешь?

Официант замер рядом, ожидая заказ.

— У меня сегодня эксперимент — определиться какой именно кофе я люблю, — поясняю свою задумчивость.

— И как — успешно? — подруга выгибает бровь.

— Пятьдесят на пятьдесят. Сладкое и калорийное точно мимо, вероятно, тот поезд ушел безвозвратно. Капучино категорически отказано, потому что его любит муж. Эспрессо слишком крепко, а латте наоборот.

— Тогда давай по-простому. Американо с молоком и корицей пойдет?

Киваю, не успеваю остановить последующее:

— И две порции коньяка. Прозрение надо запивать крепким.

— Так очевидно, да?

— Ты звонишь сама впервые за десять лет и просишь о встрече. При этом за тобой нет извечного хвоста в виде законного супруга, и мобильный не разрывается тысячей сообщений от дорогого Володеньки, который то ли при смерти, то ли голоден до беспомощности, то ли, прости хосподи, обоссался и не может найти сухие портки.

Фыркаю, чуть не давясь уже принесенным кофе, и пугаю официанта внезапным громким смехом.

— Боже, как же я скучала по тебе, — шепчу сквозь смех и слезы.

— Так что стряслось в вашем идеальном концлагере? — Светка не скупится на меткие эпитеты.

— Застала его почти без штанов с Оболенской между ног, — щеки горят от стыда.

— Вот сучка крашенная! Заммэра оказался мелковат и нищеват, решила податься в высшую лигу?

— Кто ее поймет... Захожу в кабинет, а они прямо на столе…

— В школе? — Света аж перегибается через стол, отчего ее богатая грудь чуть не сворачивает бокалы с коньяком.

— Да ну тебя! На заводе в Вовкином царстве. Хотя в учительской это смотрелось бы зрелищнее.

— Херово. Теперь тебе не только нового мужа придется искать, но и новую работу, — замечает Трофимова и поднимает бокал:

— За крушение самой качественной иллюзии счастья, которую я когда-либо наблюдала в жизни!

— Не чокаясь, — бурчу под нос, пригубляя густой, обжигающий алкоголь. — Насчет нового мужа ты погорячилась — я еще не поняла, что делать со старым. Да и работа, думаешь, Геле есть до меня дело?

— Уверена. Такие чувствуют слабину и приходят добивать добычу. А ты, прости, не то чтобы крепкий орешек. Решила, что будешь делать дальше?

Неопределенно качаю головой и делаю еще один глоток. Светка оживляется:

— Слушай, Оль, а давай ко мне в деревню? Сейчас на предметников дефицит — возьмешь географию, зря, что ли пять лет училась? Плюс я тебе ставку психолога выбью. Классы у нас маленькие, не то что в городе, и ребята неизбалованные без понтов. Жить первое время у меня сможешь…

— У меня аллергия на котов.

— Зато на козлов нет, проверено двадцатью годами брака, — она подмигивает и чокается полупустым бокалом. — Так, Оль, давай по порядку.

И меня прорывает — слова льются нескончаемым потоком: про дочерей и болезнь матери, про депрессию и доктора Аристова, про Ангелину и Богдана Оболенских, про обнуленные мужем счета и снятую Аней квартиру. За окном зажигаются фонари, а кафе наполняется романтичными молодыми парочками. Света внезапно вскакивает, точно устала от моей страдающей нудятины, швыряет на стол деньги и командует:

— Шевченко, собирайся быстрее, у нас час до закрытия!

— Закрытия чего? — недоумеваю, но встаю вслед за подругой, подхватывая плащ и сумочку.

— Супермаркета, разумеется! Ты же не можешь завтра на работу пойти в этом? Или хочешь, чтобы мы нагрянули в орловское теплое гнездышко и вывезли твои наряды в новое обиталище?

Хихикаем, как школьницы, перебирая скромный ассортимент блузок и джемперов в магазине, больше заточенном на продукты питания и бытовую химию.

— В этом ты будешь прямо секси, — Светка показательно закатывает глаза, подсовывая мне немыслимо откровенную майку с молодежным принтом, — все старшеклассники выстроятся в очередь у кабинета, нуждаясь в срочной психологической помощи.

— Такие услуги по части Оболенской, — отмахиваюсь, понимая, что могу смеяться над любовницей мужа, а не только лить слезы и страдать.

— Что думаешь? — показываю черную водолазку с укороченными рукавами. — Универсально, и под пиджак, и с юбкой…

— И на похороны, и на поминки, — перебивает подруга, откуда-то из глубины вешалок вытаскивая фиолетовое трикотажное платье, — вот! И дресс-код соблюдешь и соперницу позлишь. Оболенская от зависти сдохнет, увидев тебя в этом!

— Скорее уж от хохота. Свет, оно же обтягивающее и короткое… — тяну с сомнением, не зная, как помягче отказать.

— То, что надо! — отмахивается, уже прикладывая наряд к моей спине. — Какой у тебя — сорок шесть, сорок восемь?

— Вообще-то, пятьдесят, а понизу все пятьдесят два наберется.

— Не заливай, я пятьдесят четвертого, а ты раза в два худее! — Светка не отступает от попытки облачить меня в молодую и привлекательную. Если бы не полчаса до закрытия, я бы легко не отделалась, вынужденная перемерить все самое дикое и нелепое для потехи неугомонного рыжего стилиста.

В тележке, которую мы, шутя и переглядываясь, подкатываем к кассе, лежат спортивный костюм, ночная сорочка, классическая рубашка, сродни мужской и та самая черная водолазка, от которой я не смогла отказаться. За фиолетовое платье Светка билась до последнего, и только то, что оно категорически отказалось налезать дальше коленей, спасло от нелепого приобретения. Зато на шее у меня повязан шелковый платок совершенно немыслимой в моем гардеробе яркой расцветки. Подсознательно все эти годы я предпочитала пастельные приглушенные тона. Моя одежда — это «пятьдесят оттенков серого», только в более приличном смысле. Разумеется, у Ольги Орловой есть и алые туфли, и сумка им в тон, но за все время они вытаскивались из шкафа от силы пару раз. Большую часть времени мне совсем не хотелось выделяться или привлекать к себе внимание. А сегодня, когда остановилась у стойки с палантинами и платками — этот цветочный взрыв сразу привлек внимание. Взяла, покрутила в руках, повесила обратно — невероятное сочетание красного и лилового с зеленым и золотым, словно дикий гибрид плакатов Уорхола и творений Гогена. Слишком вызывающе!

Но Светка перехватила мою руку и потащила обратно:

— Нравится, бери! Первый порыв самый правильный!

— Мне его совсем не с чем носить, — возразила, но вновь взяла в ладони тонкий гладкий шелк. Приложила к щеке, глянула в зеркало — на фоне радужных, жизнерадостных красок бледные щеки показались серыми, а синяки под глазами проступили еще сильнее.

— Нет, — решительно покачала головой. Мягкий материал коснулся щеки, точно лаская. Губы сами собой легко улыбнулись.

— Олька, хватит прятаться! — подруга за спиной состроила гримасу и подмигнула отражению.

Вспомнился профессор Аристов и совет «купите что-то просто потому, что так захотелось именно вам». Яркий шарф остался на шее, а в зеркале на секунду проступила Оля Шевченко с темно-русыми (как я могла забыть!) волосами.

Кроме обновок, в покупках зубная щетка, шампунь, фрукты и йогурт на завтрак, а еще бутылка коньяка, которую Светлана Александровна прижимает к груди:

— Думаешь, после десяти лет молчания отделаться от меня двумя часами в кафе и кратким походом по магазину! Фигушки тебе, Олюшка, сегодня будем пить и сплетничать всю ночь!

— А коты и лабораторные?

Света отмахивается и хватает со стойки упаковку мармеладных мишек:

— Помнишь? Мы такими же закусывали то гадкое пойло на выпускном.

Точно почуяв, что за его спиной замышляется несанкционированное собрание, звонит муж. Первый порыв — сбросить, проигнорировать, самоустраниться от неприятного разговора, но подруга смотрит с настойчивой требовательностью, и я вынужденно жму прием.

— Когда нагуляешься? — вместо приветствия рычит смартфон.

— Не знаю. Я только вошла во вкус, сегодня не жди, — отвечаю значительно бодрее, чем себя чувствую.

Светик поднимает большой палец.

— Ольга, у тебя будут проблемы! — Орлов повышает голос.

— Больше мужа-предателя, ворующего зарплату жены? — Боже, неужели я действительно сказала это вслух?!

— Ебнутая психичка! — этот крик, наверно, слышит весь магазин. Даже кассирша косится в нашу сторону.

Глотаю обиду, чтобы почти не дрогнувшим голосом ответить:

— Называй как хочешь, но я не вернусь.

— Совсем рехнулась! Тебе же хуже будет, — не унимается Владимир, но я отключаюсь, переводя телефон в беззвучный.

— Хуже некуда, — смотрю на подругу, в глазах которой гордость и блеск неожиданных слез.

— Оль, он ведь реально может испортить тебе жизнь, — в этот раз Светка совершенно серьезна.

— Ты же раскусила его с самого начала! А я, почему я была так долго слепа?

— Ты была счастлива. И не стала бы никого слушать.

Ноль тридцать три пятизвездочного на запой не хватает, зато, оказывается, вполне достаточно, чтобы обжить похожую на гостиничный номер квартирку, пореветь над судьбой, посмеяться над прошлым и заснуть вдвоем на широкой кровати прямо поверх цветастого покрывала. Одна я бы всю ночь прокручивала в голове прожитые годы и глотала слезы обиды и сожаления, но Светлана Александровна и в молодости умела развеселить одним словом и оживить просто своим наличием рядом.

Светкин будильник поднимает нас в шесть утра. Пока подруга хозяйничает на не моей кухне, проверяю телефон — с десяток неотвеченных от Орлова, несколько взволнованных от младшей дочери, на которые я извиняюсь, как провинившаяся школьница, и целая простыня вопросов от старшей — Алены: сперва вопросительные и нейтральные, постепенно становятся требовательно-приказными, дублирую стиль и тон Володи. «Жду твой звонок!» — сообщает последнее сообщение.

Перезваниваю, едва закрываю дверь за Светой. Подруга обнимает на прощание и берет слово, что послезавтра — в субботу мы повторим наш девичник с пижамной вечеринкой и просмотром глупого, но смешного кино.

— Наконец-то! — раздраженно отвечает старшая дочь, не размениваясь на приветствие. — Я всю ночь тебе звоню и пишу! Как можно так пропадать?

— Прости… — пытаюсь вставить слово, но Алена перебивает:

— «Прости?!» Папа мне все рассказал! Мам, что ты устроила?!

— Я устроила? Поделись-ка, что же произошло по версии твоего отца? — недоумение и обида отступают на второй план, пропуская вперед гнев. — Даже интересно, как он преподнес тот факт, что я застала их с Оболенской на столе в кабинете за, мягко говоря, углубленным досмотром?

— Ну и что? — в голосе Лены знакомая орловская сталь.

— Серьезно? Ты считаешь, что в измене нет ничего особенного? Если бы ты увидела своего Артема, целующегося с другой, тоже бы так сказала?

— Мам, не передергивай. Одно дело Тема — мы знакомы год, у нас нет общего дома и детей. И совсем другое — папа. Ты вообще думала, прежде чем закатывать ему сцену? Он же вся твоя жизнь — во всех смыслах. Одна мелочь и ты уже ведешь себя как глупая истеричка…

Его слова, не ее. Но муж настолько промыл мозги нам всем, что собственное «Я» от взращенного и навязанного уже не отличить.

— Ален, есть то, что нельзя, невозможно простить, — прикусываю губу, стараясь сохранить выдержку.

— Это просто ничего не значащая интрижка, физиология. Минутная слабость, ошибка, пилюля от стресса, — дочь готова и дальше подбирать удобные эпитеты для грязи и бесстыдства, но теперь уже я перебиваю, не желая слушать оправдания мужа, пересказанные устами той, кому я дала жизнь.

— Нет, милая. Это предательство.

— Какие громкие заявления, мам! Ты вообще подумала, как мы будем жить дальше?

— Как раз думаю и предполагаю, что пока мы с вашим отцом поживем отдельно.

Телефон отзывается громким разочарованным вздохом. Готовлюсь к новой порции логических выводов, но дочь меняет тактику. На место агрессивного наезда и давления приходит подобострастное заискивание. Этому она тоже научилась от него. Точнее, от нас обоих — модель поведения, которая годами доказывала свою успешность в нашей семье.

— В эти выходные приедут родители Артема, официально знакомиться с вами.

— С чего бы это?

— Мамуль, он сделал мне предложение! — выкрикивает Лена показательно громко и как-то искусственно радостно.

— Сразу, как твой отец оплатил первый взнос за квартиру? — жаль, мы разделены сотней километров. Сейчас бы заглянуть в серо-голубые, такие же, как у меня глаза, взять за плечи и хорошенько встряхнуть.

— Я знаю, что Тема тебе не нравится, — выдает Лена обиженно, — но он меня любит и у него отличные перспективы.

— Перспективы наконец-то начать работать, а не изображать делового за отцовские деньги?

Артем — классический мажор, из тех, что родились с золотой ложкой во рту. Его дед из партийных, отец пригрелся на теплом месте в областном правительстве, а мать играет в успешную бизнесвумен, продавая онлайн-курсы на тему, как стать миллионером. Она с Оболенской быстро нашла бы общий язык — эти женщины даже внешне похожи, только одна блондинка, а другая брюнетка. Лену с Артемом свел Орлов, устроив семейный пикник в загородном клубе для ведущих работников и перспективных партнеров. Теперь, почти сват помогает мужу получать какие-то гранты и госзаказы, а Володя взамен с удовольствием светит рожей в мотивационных роликах почти сватьи. А их перспективный двадцатичетырехлетний оболтус «ищет себя», начиная и бросая уже третий за год «гарантированно успешный» проект. А я до сих пор гадаю, что моя умница-дочь нашла в этом претензионном бездельнике — неужели настолько хочет угодить отцу, что принимает признательность за любовь?

Смартфон обиженно фыркает:

— Спасибо за поддержку, мам. Могла хотя бы притвориться, ради меня.

Лена завершает разговор, а я шепчу уже темному экрану:

— Прости. Я притворялась слишком долго.