Развод. 10 шагов к счастью

15. Освобождение

Август заявляет свои права пожелтевшей травой и прохладой уже не прозрачных летних вечеров. Светка развалилась в кресле рядом, закинув ноги на перила новой беседки, еще пахнущей деревом и свежей краской. Два часа назад я обсаживала ее по кругу молодыми побегами девичьего винограда, в надежде, что приживется и через несколько лет можно будет сидеть здесь в тени резных листьев и лоз и пить чай.

— Серьезно у вас, да? — подруга кивает в сторону небольшого дачного дома, рядом с которым жарят шашлыки и о чем-то воодушевленно спорят двое мужчин и пара молодых девушек. К Михалычу в отпуск приехал из Москвы сын Женька с подругой, а я согласилась на приглашение отпраздновать на природе первый день свободной жизни, при условии что компанию нам составят Светлана и дочери. Старшая — Алена — ограничилась сообщением: «Удачи, мама. Надеюсь, ты приобретешь больше, чем потеряла». Наши отношения все еще сдержанные, хоть и не лишены любви и заботы. Зато Анютка приглашение приняла с энтузиазмом, и теперь активно терроризирует Дмитриевых на предмет маринада, степени прожарки мяса и температуры углей. Интересно, где художница и отличница набралась шашлычных премудростей?

Низкое солнце светит прямо в глаза и приходится пониже надвинуть шляпу с широкими полями. Зато так можно наблюдать за Петром и молодежью без боязни быть застуканной. По случаю тепла Михалыч в спортивной майке и легких свободных брюках. Загорелая кожа контрастирует со светлым трикотажем, а широкие плечи и обтянутый торс наводят на совсем не невинные мысли. С некоторых пор я стала ловить себя на давно забытых желаниях, от которых движения становятся томными, взгляд влажным, а тело пульсирует, требуя совсем недружеской близости.

— Новое, это хорошо отмытое старое, да, Шевченко? — подмигивает Светлана Александровна, точно считав мою похоть и продолжая провоцировать на разговор о наших с Петром отношениях. Вот только рассказывать особо нечего. Он рядом. Помог с переездом и косметическим ремонтом моей квартиры, съездил за компанию в Мариинку, где уснул и страшно храпел уже во втором акте, за что дико извинялся все последующие, но так весело мне не было очень давно. Зато поход с Михалычем в Ботанический сад стал настоящим волшебством — увлеченный флорой бывший военный оказался кладезем информации и ничего более романтичного, чем ходить, держась за руки, и говорить обо всем на свете со мной не происходило уже минимум двадцать лет. Словом, наши отношения развиваются очень неторопливо, но неизменно усиливая растущее в душе состояние тихого гармоничного счастья. Петр — не спасение и не панацея от одиночества, но он друг, с которым легко, рука, чье пожатие бережно и опора, рядом с которой надежно. А еще он мужчина, чьи поцелуи заставляют мои щеки пылать от смущения и предвкушения.

— Оль, ну ты честно скажи — вы с ним уже того? — подруге неймется узнать детали. Но я лишь отрицательно качаю головой.

— Даже не думала об этом, — вру, чтобы не вдаваться в объяснение моральной дилеммы — все-таки еще вчера я была официально замужем. Да и потом, далеко бы я ушла от предателя-Орлова, если бы сразу после двадцати пяти лет брака прыгнула на свободный член? Меня так не воспитывали, да и новые отношения не то, что нужно только скинувшему ярмо абьюзивных и токсичных.

— Врешь! — усмехается Светка и, подавшись вперед, облизывает губы, откровенно пялясь на Дмитриева-старшего. — Для своих почти пятидесяти он весьма недурно сохранился. Ты руки его видела — сплошные мышцы, а задницей хоть орехи коли. Слышала поговорку про старого коня? На таком я бы на твоем месте резво скакала при каждой удобной возможности!

— Ну тебя! — в притворном возмущении машу рукой, — а с виду приличная женщина, директор школы!

— И как директор, я очень рада таким приобретениям в штат. Хоть пиши Оболенской благодарственное письмо, ей-Богу! Психолог, географ, физрук, а еще и преподаватель ОБЖ — да я, не напрягаясь, закрыла вакансии, висевшие почти два года!

Петр изначально не собирался больше работать в школе, но что-то заставило его передумать. Может быть, Светкина несгибаемая харизма или моя тихая просьба. Но, скорее всего, повлиял тот факт, что от новой школы до дачи Михалыча — десять минут на велосипеде, а еще ему в ведение выдали старый сад с огородом и теплицами, где в советское время ученики выращивали овощи и фрукты для школьной столовой. Таким воодушевленным я видела Петра только на рыбалке, когда клевала крупная рыба.

«Да мы уже к осенней ярмарке тут соберем первый урожай, а на следующий год всех нуждающихся вареньем и соленьями обеспечим! Найдутся рукастые и неленивые ученики в помощь?» — Дмитриев взялся за дело, и скоро весь летний лагерь уже помогал ему восстанавливать грядки и постройки, копать, сажать и полоть. А в перерывах учиться печь картошку в углях и мастерить чучел, подозрительно похожих на одного бывшего десантника.

Во многом из-за этого приусадебного хозяйства общались мы нечасто, и сегодняшний выезд я ждала куда больше, чем получение документов о разводе с Орловым.

— Мам, иди сними пробу! Они мне не верят и хотят зажарить мясо до сухарей, а оно уже готово! — кричит Аня и зовет нас присоседиться.

— Ну что, пойдем спасать шашлык? — подаю руку лучшей подруге.

— С этой миссией я справлюсь с преогромным удовольствием! — хохочет Света, обнимая меня за плечи, и шепотом добавляет на ухо, — а ведь хорошо все разрешилось, согласись, Оль?

Эти слова еще долго звучат, отзываясь теплотой в моей душе. Пока мы рассаживаемся под большим столом под старой яблоней, пьем мой домашний лимонад и едим очень сочное, тающее во рту мясо. Пока молодежь смеется над Светкиным видео про ее котов, а Нюта рисует веселые шаржи на всех собравшихся. Пока солнце золотит закатными лучами сосновый бор на пригорке, а с близкой речки наползает низкий туман. И пока ладонь Петра под скатертью находит мою коленку, сжимая не сильно, но бережно, сообщая без слов: сегодня я остаюсь здесь.

Первыми уезжают сын Михалыча с подругой. На настоятельное предложение отца остаться Женька обнимает свою девушку и многозначительно смотрит в мою сторону:

— У нас другие планы, пап.

Следом начинает суетливо собираться Светка, буквально за руку утаскивая за собой Анюту. Дочь внезапной настойчивости подруги не понимает до тех пор, пока я не передаю ей ключи от квартиры.

— Мам? — голубые глаза не осуждают, но смотрят на меня с новым, уже недетским осознанием. Точно одна женщина оценивает выбор другой.

— Он кажется хорошим человеком, — наконец выдает младшая, крепко обнимая на прощание.

— Не кажется. Так и есть, — целую дочь, а сама сомневаюсь — правильно ли поступаю или надо уехать вместе с ними. Петр не настаивает, только улыбается широко, когда Светкина машина скрывается за поворотом.

— Замерзла? — действительно, зябко ежусь. Внутренняя неуверенность вызывает озноб, хотя вечер достаточно теплый. Не успеваю сказать ни «да», ни «нет», а на плечи уже опускается поношенная камуфляжная куртка, пахнущая дымом костра, березовым дегтем, табаком, лесом и яблочным садом — Петром. Не отдавая себе отчета в действиях, трусь щекой о воротник — тепло успокаивает, аромат добавляет уют, словно все это — старый дачный поселок, вечер августа и заботливый немногословный мужчина рядом были написаны мне на роду, но скрыты под шелухой прожитых лет.

— Оль… — его объятия мягки, а губы у виска не торопятся касаться даже случайной лаской. Мы оба знаем, к чему все ведет — все-таки взрослые люди, увлеченные друг другом, но я благодарна за эту медлительность, за тягучий, напоенный уходящим зноем воздух, за тепло ладоней на моих плечах и за право поступать так, как я хочу.

— Рад, что ты осталась, — говорит тихо, а я слышу между слов невысказанное признание, желание, единое для нас двоих.

— Посуды грязной гора. Ты же до утра будешь мыть ее один, — то ли шучу, то ли говорю всерьез, но мы действительно идем мыть посуду на маленькую кухню, где кроме раковины и бойлера с горячей водой помещается только стол и две табуретки. В тесноте да не в обиде, так говорят? Знаю, что в планах Петра перестроить дом, чтобы сын мог остаться погостить не только с девушкой, но и внуками, когда они появятся. А я тихонько поглядываю на соседний, заросший снытью и лопухами участок: может тоже купить себе здесь дачу? Но планы подождут, как и будущее, которое почему-то сейчас кажется мне долгим и счастливым.

Одну за другой я мою тарелки и передаю Петру, который протирает посуду, перед тем как убрать на полку над столом. Закончив с последней чашкой, оборачиваюсь и скольжу взглядом по мужскому профилю — морщинки у глаз, седые виски, четкая линия подбородка и потаенная улыбка, спрятавшаяся в уголках губ. Михалыч замечает, рассматривает меня в ответ так, что становится жарко и не по себе — словно он восторженный мальчишка, а я королева бала.

— У тебя рубашка намокла, — замечает, подходя, осторожно касаясь пуговицы на груди. Действительно, влажная насквозь от брызг.

— А у тебя майка испачкалась, — протягиваю руку в ответ, с не меньшей опаской проводя по темному угольному следу на боку. Чувствую через тонкую ткань, как напрягается крепкое тренированное тело, а дыхание учащается.

Пальцы на груди расстегивают первую пуговицу, мои ладони поднимают трикотаж, касаясь обнаженной кожи. Я вижу только его глаза — внимательные, добрые, а слышу только собственный пульс в висках. Я никогда не была с другим мужчиной, кроме мужа. Никогда не хотела никого другого даже в мечтах. И вот здесь и сейчас мои губы приоткрываются навстречу неизведанному и манящему, но пугающему почти до слез. Я решаюсь не на секс, а на еще один шаг в новую жизнь.

— Петь, у меня никого…

— Знаю, — руки бережны и ласковы, а губы не целуют — гладят мои.

— Я и сам не герой-любовник. Но если не хочешь, можем остановиться.

Вот только мои ладони уже скользят по его прессу выше, и снятая грязная майка падает на пол вместе с мокрым полотенцем.

— Хочу. Просто не знаю как, — тянусь к губам, которые смеются в ответ:

— Как природа подскажет. Чай, не маленькие.

Последний вдох перед поцелуем глубок, точно у пловца перед затяжным нырком. Это мое решение и мое желание. Обнимаю за шею, притягивая к себе:

— Оля… — он шепчет имя с такой нежностью и любовью, что тело, разум и душа единогласно отвечают «Да!».

Утром я просыпаюсь от запаха кофе. Постель тепла, но Петра рядом нет, зато на прикроватной тумбочке букет полевых цветов, дополненный огромными листьями лопуха — наверно для объема. А рядом записка:

«Доброе утро, соня. Не теряй меня — ушел добывать свежий провиант».

Я укутываюсь в одеяло, которое пахнет нами, и улыбаюсь, выглядывая в окно. Петр как раз заходит в калитку с бумажным пакетом из ближайшей пекарни. Замечает меня, машет рукой и смеется. Солнце покрывает его фигуру позолотой пробивающихся через кроны деревьев лучей.

Машу в ответ, торопясь выйти навстречу — завтраку, объятиям и новой жизни. Свобода и счастье бывают разными, и следом за громким «прощай», приходит тихое «здравствуй».