Развод. 10 шагов к счастью

13. Торг

Подъезжая к нашему коттеджу, ловлю себя на мысленном разделе имущества. Я уже простилась с этим домом, где мечтала провести остаток жизни. Не бередит душу поросшая травой поляна, где планировалась детская площадка для будущих внуков; равнодушно миную остекленную веранду, зимой превращавшуюся в оранжерею, а летом в место медитации за книгой, чаем и видом на морской закат. Не вызывает эмоций камин в гостиной, перед которым в день переезда мы с Володей, дождавшись, пока девочки уснут, предались, наверно, самой яркой страсти за всю жизнь. Все это теперь — кадры просмотренного фильма, картинки из красивого журнала — воспринимаются мной, как чужая история. Отстраненно и почти легко. Как много, оказывается, может изменить один поступок.

В доме кавардак, словно никто не удосуживался возвращать вещи на привычные места. Впрочем, так и есть — любящий порядок во всем муж сам даже чашку до раковины доносит не всегда, не говоря о том, чтобы поставить ее в посудомойку.

Лена встречает в гостиной. Сидит в кресле, укутавшись в плед и поджав ноги. Дочь всхлипывает, а меня передергивает ознобом — все это слишком театрально — показной бардак, тоска и страдание на публику. Словно Володька давит на жалость. Но одергиваю себя, пытаясь откинуть обиду и включить профессиональный подход. Дети перенимают родительскую модель поведения. И чем ближе их связь с матерью или отцом, тем сильнее подражание даже в мелочах. Совсем необязательно, что дочь отдает себе отчет, что ведет себя в точности, как дорогой ее сердцу кумир.

Хочется сказать старшей очень многое, но я молчу. Иногда это самый действенный способ вызвать собеседника на откровенность: внимательное молчание, умение слушать и вовремя задаваемые наводящие вопросы — основа моей работы. Потому что большинство из нас в глубине души знают ответы, просто бояться их признавать. Как я сама пять лет назад — вместо принятия правды и поиска решения, спряталась в раковину депрессии. Теперь иначе — жалкая недавняя сцена в больнице точно дала мне силы на следующий шаг.

— Ты меня ненавидишь? — Лена не смотрит на меня, не говорит, а бурчит себе под нос, как маленький ребенок, которому жутко стыдно признаваться в проступке, но вариантов нет — пойман с поличным.

— Конечно, нет. — Отвечаю искренне. — Мы было больно. Я злилась, но никогда тебя не ненавидела.

— Что теперь с нами будет? — вопрос, который мою практичную старшую дочь интересует куда больше чувств.

— Будем жить. Мы с твоим отцом по отдельности. Но я с вами — с тобой и с Аней, как семья.

— А все это? — дочь поднимает заплаканное лицо и обводит гостиную выразительным взглядом, задерживаясь на каминной полке. Там — наши фото. Свадьба, путешествия, дни рождения.

— Это прошлое.

— Вот так просто?

— Нет. Сложно. Больно. Тяжело. Но необходимо, — в моем голосе нет решительности идущего на бой, только усталое понимание правильности сделанного выбора. Почти равнодушная убежденность, которую не сдвинуть. Лена чувствует мой настрой и вытирает слезы, спрашивая уже спокойнее:

— Ты же понимаешь, что не сможешь выиграть эту войну?

Киваю с улыбкой, которая приводит дочь в замешательство.

— Конечно, моя радость. Ресурсы твоего отца на фоне моих почти безграничны. Вот только я не собираюсь с ним воевать.

— Ты же подала на развод… — недоумение старшей даже забавляет. Ей, истиной дочери своего отца, не понять, как можно отказаться от всего — имущества, достатка, жизненных благ. Но я столько раз обдумывала все варианты, что не вижу лучшего.

— Я не хочу больше быть его женой. Не только потому, что не могу простить. С этим как раз наверно я бы справилась и даже смогла жить, почти забыв. Но, я просто физически не могу больше играть отведенную мне роль, довольствоваться тенью Орлова. Не хочу потакать и поддерживать в том, что считаю неправильным.

— Мам, вы же можете просто поговорить и все решить… — продолжает не понимать старшая. Но я качаю головой:

— Твой отец не готов слушать. Не способен принять другие точки зрения, кроме своей — единственно правильной.

На это она молчит. Возразить нечего. Но еще цепляется за соломинку:

— Она, эта Ангелина, для него никто. Он сам ей так сказал перед приступом. Что таких смазливых сосок он по десять на день найдет, а жена у него одна.

Неужели дошло? Внутри я злорадствую, но вслух произношу совсем другой текст:

— Я не маленькая, Ален, и прекрасно понимаю, что такое блажь и желание чувствовать себя молодым у мужчины, почти разменявшего шестой десяток. Но я не смогу развидеть не только его без штанов у нее между ног и те чудесные фото, которыми сейчас наслаждается весь город. Понимаешь, за эти дни я будто заново взглянула на мир и саму себя, и, знаешь, эта новая Ольга мне нравится.

— И ты готова ради себя уничтожить все? Всех нас — меня, Аню, отца?

Снова эгоистичные Орловские темы. Вдыхаю полной грудью и говорю:

— Скажи мне как дипломированный юрист — могу ли я при разводе отказаться от своей доли в совместном имуществе в пользу детей?

Лена часто моргает и подается вперед:

— Ты… Что ты задумала, мама?

— То, что ваш отец, какими бы ни были наши отношения, вас любит. И, досаждая мне, зацепит вас только в том случае, если ты или Нюта встанете открыто на мою сторону. Но он никогда не лишит вас того, что посчитает забранным у меня. Я хочу разделить свою долю имущества между тобой и Аней. Это половина коттеджа, деньги на банковском счету и активы в акциях и фондах. А еще это драгоценные бирюльки, которые тебе надо забрать прямо сейчас, пока наш престарелый ловелас не разбазарил на своих прошмандовок.

— Мам! — дочери явно не по сердцу резкость моих высказываний, но по глазам вижу — идея ей нравится. Все-таки Лена — весьма прагматичная барышня и своего не упустит, как и ее отец.

— Ален, все, чего я хотела, выходя замуж — это быть с Володей. Родить от него детей, создать семью, прожить счастливо до самой старости, поддерживая друг друга во всем. Все это — дом, украшения, деньги, конечно, хорошо, но для меня были важны только в одном — чтобы у вас, девочки, было обеспеченное будущее и легкий старт, дающий возможность выбирать, чем заниматься и как жить, а не искать средства к существованию. Я не пропаду и без Орловских капиталов — в конце концов, у меня есть значительно больше чем двадцать пять лет назад. Есть квартира, небольшая, но вполне достаточная, чтобы жить и принимать гостей, есть машина, которая прослужит еще долго, есть одежда и вещи, которые не сносить до пенсии, есть работа и перспективы, пусть не со златыми горами, но вполне достаточными для приемлемой жизни, и есть люди, которые меня понимают и поддерживают. А еще у меня две чудесные девочки, которые выросли в красавиц и умниц, и которые обязательно разберутся во всем, а если нет — я всегда готова помочь, поддержать и просто обнять.

На последней фразе голос дрожит, а по щекам катятся слезы — непрошеные, но остановить их я не могу. Лена замирает, будто не знает, что делать, а потом подскакивает, отбрасывая плед, и заключает меня в объятия. Немного неловкие, но точно искренние. Старшая дочь утыкается мне в плечо, и я чувствую, как ткань быстро намокает — ей тоже больно и тяжело до слез.

— Я так ему верила…

— Я тоже, моя хорошая. Я тоже.

Глажу по волосам и как в детстве целую макушку. Аленка поднимает заплаканное лицо:

— Прости меня, мама.

— Уже простила.

Первые лучи солнца падают на паркет. На каминной полке тикают часы. А мы стоим, не отпуская друг друга, мать и дочь, принимающие судьбу и новый мир.

Полдня я провожу с Леной — разбираем вещи, сортируя на три части: забрать мне, оставить дочерям или отдать на благотворительность, параллельно наводим порядок и пьем ее любимый чай с бергамотом. К обеду возникает ощущение, что я передаю дом новой хозяйке. Что ж, это значительно лучше, чем губастая охотница за чужими мужьями. Главное, чтобы дочь не повторяла ошибок матери и не позволила превратить себя из личности в удобное приложение. Материнское сердце за Аленку болит и просит серьезно поговорить не только об Орлове, но и об Артеме — «перспективном» женихе. Звук подъезжающей машины и хлопнувшая входная дверь разрушают перспективу доверительной беседы на корню.

— Где эта психованная?! — раздается крик из коридора. Как всегда «тактичная и обходительная» Вероника Мелентьевна собственной персоной — моя горячо любимая свекровь.

— Мы на втором этаже, — сообщаю, перегнувшись через перила. Мое «мы» опытная скандалистка игнорирует, начиная атаку еще на лестнице.

— Ольга, ты что таблетки пить перестала и окончательно чокнулась?! Довела мужа, опору и кормильца, до инфаркта и реанимации! Мой Володя все для тебя делает, а ты…

Нелитературный эпитет застревает невысказанным в горле, когда, поднявшись на площадку, Вовина мать видит, что я не одна. Щеки ее старшей внучки уже пунцовые от стыда за бабушку, я же, наоборот, кажется, сияю как начищенный пятак, даже не пытаясь скрыть извращенного удовольствия: наконец-то не только я вижу истинное лицо Вероники Орловой.

— Ой, Аленушка, солнышко мое, — всплескивает руками свекровь, с напускной радостью широко улыбаясь. — А я вот тут папе твоему его любимых беляшей привезла. В больнице по домашней еде соскучился, наверно.

— Не успел за полдня. А вы с его лечащим врачом диету согласовали? — едва сдерживаюсь, чтобы не высказать в лицо этой сухонькой старушке все, что накипело за двадцать пять лет жизни с ее «идеальным» сыночкой.

— Какую диету? — Вероники Меленьтевна поджимает губы и смотрит на меня так, словно я несу редкий бред.

— При сердечно-сосудистых заболеваниях. Жареное и жирное там на втором месте, сразу после витаминов стоит.

Лена тихо прыскает, но быстро возвращается к серьезному выражению лица под недовольным взглядом бабушки.

— Аленушка, нам с твоей матерью нужно поговорить наедине, — лебезит до противного приторно, заискивающе глядя на внучку, мне при этом адресуя весь яд и лед презрительной ненависти. Конечно, я же осмелилась в открытую выступить против и пренебречь всем тем, что так щедро отсыпал мне муж.

Старшая дочь не торопится выполнять просьбу, смотря на меня вопросительно — точно ли ей не надо остаться буфером между нами? Все-таки она — моя девочка, несмотря на задуренные вовкиной родней мозги. От этого осознания на душе становится тепло:

— Ален, справишься без меня? Мы пока с Вероникой Мелентьевной кофе попьем, она наверно устала с дороги, — и на правах все еще равноправной хозяйки, спускаюсь на кухню, под показательно громкое фырканье, семенящей следом свекрови.

Говорить та начинает, едва претворив за собой дверь:

— Ты разрушила нашу семью, Ольга!

— Вашу семью? — даже не оборачиваюсь, доставая чашки и включая кофемашину. — Ваш сын разрушил ее сам. Я просто перестала притворяться, что этого не замечаю.

— Он дал тебе все! Дом, статус, детей…

— И отличную самооценку, — перебиваю, наблюдая, как неторопливо черная кофейная струя льется в белый фарфор. — Двадцать пять лет он считал меня никем. Приложением, подстилкой, прислугой. Удобным дополнением, лишенным голоса, желаний и чувств. Но вот что странно — я впервые за долгое время чувствую себя человеком.

Свекровь вздыхает шумно и как-то по-старчески устало:

— Глупая молодежь. Ты думаешь, я не знаю, каково это? Сергей Владимирович, — она произносит имя покойного свекра с неожиданной горечью, — имел трех любовниц одновременно. Но я сохранила семью. Ради Володи.

— И жалели о своем выборе каждый день, — киваю, ставя на стол две чашки кофе с молочной пенкой. — Вы вырастили сына, который повторяет путь отца. Только вот я — не вы.

— Давай все обсудим, Ольга. Ты рубишь с плеча сук, на котором сидишь не одна. Подумай о последствиях. Не о себе — о нас! О дочерях, о муже…

Хочется возразить, сказать, что я и так думала всю жизнь о других, но вместо этого делаю глоток горячего напитка и мысленно отстраняю от управления обиженную и обманутую жену, выпуская на передний план Ольгу-психолога. Всю жизнь худая, одновременно надменная наедине и показательно ласковая на людях, женщина указывала мне роль и место — вторичное, после ее сына, за его спиной — не столько как поддержка и тыл, сколько как стабильно работающий механизм по обеспечению всех потребностей. Ее постоянные «Володенька любит то, Володенька терпеть не может это, Володя привык, чтобы было так. У тебя такой хороший муж, да, Олюшка?» ну и самая ее любимая реплика на людях, невероятно раздражающая меня: «Любимая невестка — другой-то нет». Шутка, ядовитости которой свекровь нарочито не замечала двадцать пять лет.

Вспоминаю все уколы и брошенные мимоходом замечания, обесценивающие меня как хозяйку, женщину и мать. И вижу за ними глубоко несчастную женщину, положившую себя на алтарь жертвенности мужу-изменнику и эгоисту-сыну — мужчинам, привыкшим не считаться с простой, казалось бы, истиной — личное счастье невозможно без счастья близких. Не сумев сохранить идеальность своей семьи, все эти годы Вероника пыталась воплотить свое понимание правильного в нашей. Держась за наш с Володей крепкий брак, как за доказательство собственной правоты и значимости. Ну и, безусловно, личная финансовая стабильность здесь тоже играет немаловажную роль — к матери Орлов щедр, выполняет ее капризы и желания по первому требованию, словно извиняется за грехи отца. Свекровь хочет сохранить не наш брак, а привычный мир. Будущее ее страшит, а наш развод и вовсе ставит под сомнение все выстраданные ценности. Это ее фиаско, как матери, как жены, как героини, страдавшей во имя высшей цели.

— Ваш сын не пропадет без меня, — улыбаюсь максимально равнодушно, хотя жутко не хочу ничего объяснять. Мне надоело быть все понимающей, тихой мышью, но, это, возможно, последний разговор перед разводом.

— Со здоровьем у Володи нет особых проблем. Главное — соблюдать рекомендации врача, правильно питаться и следовать режиму. За домом отлично присмотрят девочки, благо они взрослые и неплохо воспитанны, да и средств более чем хватит, чтобы нанять персонал для удовлетворения всех нужд и потребностей. Даже тех интимных, что на фото.

Не съязвить напоследок просто не могу. Свекровь нервно кривится, передергиваясь, как от озноба. Берет чашку дрожащими руками и делает глоток, морщась, точно хуже моего кофе не пила в жизни. Хотя приготовлен он именно так, как она любит.

— И что ты получишь, разведясь? — наконец выдыхает она. — Квартирку в спальном районе? Жалкую пенсию? Одиночество? Да с твоими болезнями без Володиных связей ты даже школьную медкомиссию не пройдешь. Психически неуравновешенных к детям не допускают!

Вероятно, это главный аргумент — выдуманный Орловым диагноз, чтобы меня стыдить, а перед матерью гарцевать ролью «заботливый муж года».

— Вы видели мою медкарту? Беседовали с лечащим врачом? Давайте прямо сейчас наберем профессора Аристова и спросим, что там у меня с мозгами — шизофрения, паранойя или прилет зеленых человечков? — вытаскиваю телефон и практически сую его под нос свекрови, которая отшатывается, как от огня.

— Ну же, Вероника Мелентьевна, давайте послушаем компетентное мнение профессионалов, а не дилетантские заявления вашего сына, которому вы слепо поверили с первого раза.

— В психологи идут у кого проблемы с головой. Это общеизвестный факт! — бабушка моих дочек упрямо поджимает губы, не желая признавать поражение.

— Не буду отрицать. Меня в профессию тоже привело подсознательное желание разобраться в происходящем. В том, как и почему моя изначально счастливая жизнь с любимым мужчиной обернулась зависимостью на грани рабства и потери собственного «я». Но, не думаю, что вам интересны детали.

Видит Бог, чего мне стоит этот ровный тон и показательное спокойствие движений. Но психолог-педагог в моем сознании шепчет возмущенной Ольге: «Это просто очередной сеанс с истеричной родительницей, уверенной, что ее лучший в мире мальчик просто не мог совершить того, в чем его обвиняют».

— Не будь дурой, Ольга, оставь все как есть. Любовница, это же, по сути, — ерунда. Игрушка на пару дней. Поматросит и бросит. А тебя мой Володя любит, — продолжает давить свекровь, меняя тему на чувства, раз пристыдить психикой не вышло.

Медленно улыбаюсь, предполагая, что со стороны моя мимика больше похожа на агрессивный оскал.

— «Любит?» — голос звучит тихо, но каждая буква отточена, как лезвие. — Тогда почему за двадцать пять лет он ни разу не спросил, чего хочу я?

Свекровь бледнеет. Ее пальцы сжимают чашку так, что, кажется, фарфор вот-вот треснет.

— Ты просто не умеешь быть счастливой! — выпаливает она. — Нормальные женщины мечтают о такой жизни! О доме, о статусе, о...

— О понимании. О близости. О душевной гармонии. О возможности не только давать, но и получать взамен. В этом любовь для меня. А вы, Вероника Мелентьевна, разве не об этом мечтали? — мягко спрашиваю, наблюдая, как ее веки нервно подрагивают. Свекровь замирает, болезненно морщась, будто я ткнула пальцем в открытую рану. Морщинистые, ярко накрашенные губы дрожат, но гордость не позволяет признаться.

— Не смей меня судить! — голос срывается на хрип.

— Я не сужу. Вы могли бы стать мне союзницей. Вместо этого двадцать пять лет учили, как правильно засовывать поглубже себя и свои мечты.

На лестнице раздаются шаги — Лена спускается, осторожно приоткрывая дверь и разглядывая нас.

— Все нормально? — спрашивает дочь.

— Великолепно, — отвечаю я, не отводя взгляда от свекрови. — Мы как раз закончили.

Вероника Мелентьевна ставит чашку на стол и поправляет складки дорогого жакета.

— Аленушка, отвези меня в больницу к твоему папе. Надо удостовериться, что его обслуживают по лучшему разряду. Придется сделать это самой, раз больше некому.

Лена оставляет едкость бабушки без ответа, а я всеми силами держусь, чтобы не выплеснуть вслед старой карге недопитый кофе. Они уходят. Через минуту раздается звук отъезжающей машины, а я собираю посуду и иду мыть ее в раковину. По привычке, но возможно, в последний раз в доме, который уже не считаю своим.

Войны не будет, как и мира. Но я почему-то не чувствую себя проигравшей стороной.